– А где… мама? – каким-тоне своим, дрожащим и срывающимся в плач голосом спросил Игорь.

– Это – точно не мама, парень, – совершенно спокойно ответил тот, что в халате. – Чего народ пугаешь? Иди-ка домой лучше.

Игорь тяжело поднялся с колен, не забыв накинуть тряпку обратно на лицо покойника, подобрал сумку и тяжело побрел к подъезду. Надо было включить телефон. Самое главное сейчас – включить этот долбаный телефон и узнать про маму. Да просто ей позвонить – как это не пришло в голову?

И Вика… Он к ней не заехал. Она теперь его разлюбила. Почему все так плохо…

Натыкаясь как пьяный на невысокие столбики, ограждающие цветник возле подъезда, он добрел до двери и зашел внутрь. Сумка, упавшая с плеча, так всю дорогу и волочилась за ним по асфальту, скребла пыль, удерживаемая только ремнем, который он сжимал в руке. Перед глазами стояло мертвое лицо, двоилось, оплывало по краям, превращаясь в мамино. Игоря трясло как в лихорадке.

– Вика, солнышко, здравствуй! Я счастлив, что смог написать тебе! Скачай, пожалуйста, программу. Я сейчас пришлю тебе файлик. Это важно. Там не вирус, честное слово.

– Игорек?!?!?!!!!! Ты же… Умер ты же.... ((((((( Кто это пишет – – хватит!!!! ИГОРЬ УМЕР ОН ВЫПРЫГНУЛ ИЗ ОКНА ПЕРЕСТАНЬТЕ!! ЕГО УЖЕ МЕСЯЦ НЕТ(((( ОН СОШЕЛ С УМА

– Вика, любимая… Поверь мне: это я. Это точно я. Поставь программу. Ну пожалуйста!

– НИ. ЗА. ЧТО.

Кукла

Митрофан Трифонович был стар. Лет девяносто, а то и больше – соседи не спрашивали. Они привыкли с детства, что он был всегда. Как их дом, довоенной еще постройки. Как памятник Ленину на одноименной площади. Как сам город, четыре века неторопливо обживающий оба берега реки, впадавшей немного южнее в Дон.

– Бессмертный, не иначе! – любила вздыхать соседка Зина, вытянув ноги и откинувшись на спинку лавочки во дворе. – Мне самой за восемьдесят, давление, сахар. Рука вот немеет, проклятая. А этот пень старый живет и живет. Хоть бы раз в больницу слег!

– Тебе жалко, что ли? – переспрашивала ее Клавдия Петровна, чуть моложе собеседницы, но тоже в годах.

– Не жалко… Удивляюсь просто. Хотя и хрен с ним.

После этого разговор уходил в сторону увеличения цен и прочих важных для стариков вопросов.

На похоронах Зины старик, тяжело опираясь на палку, подошел к заплаканной Наташке, дочери покойной. Постоял, посопел, нахмурив седые – кустами – брови. Потом неловко сунул ржавую пятитысячную:

– На. Расходов-то до черта.

– Спасибо, Трифоныч, храни вас Бог!

Старик не ответил. Поводил по сторонам тяжелой головой с редкими седыми волосами. Словно бык в поисках, на кого бы броситься. Потом покопался в потертой болоньевой сумке, давно утратившей цвет, висевшей, покачиваясь на рукоятке палки.

– А это – Вере. Говорят, хорошая.

В руке у него была кукла. И не какой-то старый хлам времен первого выхода в космос, нет! Аккуратный блистер, украшенный броскими английскими надписями, сквозь пластик которого спящей красавицей просвечивало глупое лицо в окружении щетки волос. Рыжая. Хоть не блондинка, как водится.

– Да куда ей… – растерялась Наташка. Вытерла потное лицо, поправила черную косынку. – Это типа Барби?

– Не знаю, – прогудел старик. – Хорошая.

Подбежавшей к матери Вере было восемь лет. Возраст, когда школа уже, а детство еще. Не безумная подростковая пора, но и не щенячья бестолковость малыша.