– Это – мне? – ахнула Вера. – Вау! Фея…

Она схватила упаковку и прижала к себе. Крепко, словно боясь, что отнимут. Так и стояла возле матери, хлопая глазами.

Старик повернулся и медленно пошел прочь.

– Митрофан Трифонович! Спасибо! Вы бы зашли, выпили… – Наташка растерянно смотрела ему в спину, прямую, высохшую как доска. Старик весь был такой, словно вырублен когда-то топором, да и просушился за долгую жизнь.

– Не пью, – буркнул дед, не оборачиваясь. – Играйтесь…

С этого дня кукла стала любимой игрушкой. Похороны бабушки прошли мимо, только подарком и оставшись в памяти. В восемь лет все воспринимается как данность: папа пьет – это часть жизни, мама работает – и это тоже. Была бабушка, нет бабушки. Как рассветы и закаты, так бывает. Другое дело – Блум!

Так она назвала куклу.

Вера каждый день причесывала ее, сочиняла сказки, чтобы рассказать только ей. Из бумаги и кусков ткани мастерились наряды, а их сломанной маминой бижутерии – украшения. Остальные игрушки были решительно отправлены в отставку.

Даже отец иногда вечерами подходил послушать, что нового у Блум. Ему приходилось опираться на стену, но он улыбался. Глупо, пьяно, но все-таки.

Наташка украдкой подсматривала за ними, иногда плакала и думала: «Может, хоть сейчас… Хоть ради дочки…». Но, конечно, ничего не менялось – муж пил каждый день. С работы его гнали, из дипломированного инженера-теплотехника он превратился… Она не знала, как это и назвать.

Превратился – и все.

Митрофан Трифонович стал выходить на улицу реже. И раньше не был участником клуба на лавочке, а теперь и вовсе. Раз в пару недель прошагает, опираясь на палку, до магазина – и все. Хлеб ему приносила внучка Клавдии Петровны, иногда заходила Наташка – спросит, что нужно, то и купит.

А в сентябре он совсем занемог.

Живой: заходили – лежит, сопит. На вопросы отвечает, а от еды отказывается. Дверь не запирает, видимо, боится, что вовремя не помогут.

Вера пошла в третий класс. Иногда она брала Блум с собой, сажала в рюкзак. Так прошел сентябрь, ровно, обыденно, а в самом его конце девочка пропала.

Как? Да непонятно как.

Из школы вышла, это точно. Пройти было два квартала, перейти две дороги. Наташка если и волновалась раньше, то только про переходы. Но аварий не было, никто никого не сбивал – по камерам проверили сразу. Тишина и благолепие. Но и Веру там не видно, ни на первом переходе, ни на перекрестке у дома. Пропала – и все. Где-то между школой и дорогой.

Полиция на ушах, понятное дело: это не очередная бабушка с деменцией – пошла в магазин, нашли в Бишкеке. Это ребенок, тут репу чесать некогда. Волонтеры, фото на столбах, контакты-фейсбуки. Все, что можно и нужно, – а результата нет.

Два дня уже нет.

В приоткрытую Наташкину дверь сперва просунулась палка, потом сухая старческая рука, а там и весь Митрофан Трифонович.

– Кукла с ней? – не здороваясь, проскрипел старик.

Наташка кивнула. Говорить она от слез не могла. Сидит за столом, а перед ней как пасьянс – Верины фотографии от роддома до этого лета. На глянце фотобумаги крупные расплывшиеся капли – то здесь, то там.

– От куклы есть что? Платье, расческа? Ищи.

– Может, Верину дать? – вскинулась мать. Слышала она что-то насчет старика, мол, ведает, да разве кто в это верит.

– От куклы, – отрезал тот. – Твой дома?

– Никакой, – лаконично ответила Наташка.

Муж третий день был в штопоре. Сперва бегал по улицам, даже ночью, звал, орал пьяным голосом, догоняясь на ходу.