– Раз взял – твое. А там хоть выкинь, – дядька вскочил со скамейки и сразу засуетился:

– Давай, короче, не болей! Витьку… Бате своему привет передавай, пусть не костопыжится, башли я и без него найду, есть одна маза. В общем, бывайте здоровы, а я побег, пора мне, по любому.

Он быстро пожал мне руку и почти побежал вдоль аллеи, обгоняя праздную публику. Дело у него… Очередные чемоданы без присмотра, что ли?

От нечего делать достал телефон. Четыре пропущенных, все – отец. С мамой что–то?! Блин, она у нас сердечница, страшно каждый день…

– Да, пап, звонил?

– Андрюха, тут такое дело… Да, звонил. Я сейчас у морга на Рылеева…

– Ни хрена себе! Что случилось, чего ты там забыл?! Только не мать, а, скажи, что не мама!

– Да не, успокойся. Сергеевна на работе. Я старшого опознавать приехал. Вроде, он. Пальцы переломаны, как под поезд совал. Хотя лицо изуродовано, вместо глаз дыры, весь в крови, но наколки его. Новых не знаю, а вот русалка на плече еще с восьмого класса…

– Дядю Костю?! Да я с ним десять минут назад говорил. В центре встретил. Ну, случайно.

– Да брось! Труп второй день тут. И справка в кармане, и зажигалка его любимая, с дельфином. Точно он…

– Ни хрена не понимаю. Я домой сейчас, там расскажешь. – Я скинул батин вызов и сразу набрал дядьку. Абонент вне зоны или старательно прячется. Рука сама собой потянулась в глубь рюкзака и нащупала камни.

Они были пронзительно холодными.

Ладно, это потом. Набрал еще раз. Второй. Третий. Молчит телефон, только робот разговаривает. У него работа такая.

Отец на кухне сидит, с кружкой. Растерянный. Горем не убит: не особо они с дядькой ладили, но чувствую, что из колеи выбит.

– Точно он?

– Точно…

Я, привычно хромая, присел за стол, налил тоже чая. За компанию. Так-то кофейку бы лучше, вкуснее.

– Я его видел сегодня, пап. Разговаривали. Живой он. И справку ментам показывал, они ж мимо таких пройти спокойно не могут.

– И я его сегодня видел, Андрюха. Точняк, он. Лицо, конечно… Но шрам на голове – его, татуировка еще эта. Я уж говорил.

– Чудеса, пап…

Он кивнул, глядя в кружку, словно хотел там найти нечто важное.

– Похороны послезавтра. Матери я звонил, там у нее баба одна на работе сорганизует. А то я и не знаю, за что хвататься. Поминки надо же? Эх, старшой… Жил грешно и помер… не пойми как.

– Пап, но я с ним сегодня…

– Хватит! Я что, родного брата не узнаю? Не морочь голову. Без тебя забот до хрена. Двадцать три года – а сочиняешь, как детсадовец.

– Пап, ты думаешь, я – псих?

Он тяжело молчит, разглядывая чай. Даже головы не поднял.

Я сполз со стула, выплеснул чай в раковину и побрел в свою комнату. На душе было откровенно гадко: и дядька, и батя теперь… со своим убеждением.

Он однажды по пьяни вслух жалел, что я при рождении не умер, мол, всем бы проще и мне – первому. Потом извинялся, мать чуть до приступа не довел. А вот что дураком считает – этого я раньше не слышал. Новости… Инвалид я, да, типа церебрального паралича что-то. Мать точно помнит диагноз, он на три строчки печатным текстом, а я просто с этим живу. Смешной и жалкий, изогнутый весь, ноги винтом, но голова – в порядке.

Зачем он так?

В комнате даже переодеваться не стал, упал на кровать, рюкзак раскрыл – а там сверху шарики лежат, поблескивают. Под люстрой кажется, что не черные, а темно–красные, багровые такие.