– Дай вещь. А этого – подниму.

Наташка, глотая слезы, порылась в уголке с игрушками, нашла корону из своей старой заколки. Стекляшки отсвечивали разными цветами в скупом осеннем солнце. Кажется, это на кукле видела. Пойдет.

Вернувшись в комнату, она удивленно посмотрела на мужа. Мало того, что встал и надел рубашку – даже глаза осмысленные. Хоть и опухший весь.

– Да, – сказал старик, взяв украшение. – Пошли, Михаил.

Наташкин муж промычал что-тои как зомби потопал к двери.

– Обуйся, – приказал старик. Пьяница безропотно остановился у кучи обуви, нашарил ногой один резиновый тапок, потом второй.

– Митрофан Трифонович… – Наташка заплакала в голос. – Любые деньги…

– Дома сиди! – оборвал ее старик. – Жди. Приведу.

Через три часа дверь, которую муж аккуратно притворил за собой, скрипнула. Первым зашел Митрофан Трифонович, за ним, как привязанная, шла Вера. Грязная, вся в пятнах присохшей глины, без рюкзака и куртки, но крепко прижимая к себе Блум. Кукла выглядела не лучше хозяйки, тоже чумазая и какая-то подранная.

– Доченька! – заорала Наташка, бросилась к ней. Стоявшая на пути табуретка попалась под ноги и отлетела к стене. Мать ее и не заметила.

– Все хорошо, мама, – тихо сказала Вера и, не отпуская куклу, крепко обняла ее. От дочки пахло мусоркой и сырой землей, но какая разница! – Все хорошо. Я останусь здесь.

Старик повернулся и пошел к двери.

– Дорогой мой! Постойте! Мы сейчас… А, не пьете же, черт… Ну хоть чаю! Хоть что–то!

– Не надо, – ответил он. – Пора мне.

– Ну постойте!.. Да, а Мишка-то где?

– Поменялся я, – коротко ответил дед и вышел из квартиры. – Баш на баш.

К себе на шестой этаж он так и не дошел: внучка Клавдии Петровны наткнулась на него через несколько минут. Лежит на лестнице, палка рядом. Врачи сказали, обширный инфаркт, а там – кто его знает.

Возраст, сами понимаете.

На все расспросы – как матери, так и полицейских – где она была два дня, Вера не ответила ничего. Только крепче сжимала любимую куклу и сопела, поджав губы. Никаких повреждений у нее не нашли, грязная только сильно, а так – нормальный ребенок. В полном порядке.

Отца ее так и не нашли. Не очень-тои хотелось, конечно, но пытались, пытались… Видимо, тот, с кем поменялся Митрофан Трифонович, решил этого оставить себе навсегда.

Камешки

Бабку я не помню. Застал, но в три года воспоминания – так себе, а именно в том моем возрасте ее и похоронили. Фотки у отца есть, я видел, но он их не пересматривает. Слепые и в жизни – не самое приятное зрелище, а на снимках…

Вангу представляете?

Вот и моя была сродни: глаза плотно зажмурены, стянуты невидимыми нитками вокруг бывших зрачков. Волосы седые, морщины глубокие. Выражение лица брезгливое. Ничего интересного, бабка как бабка. К тому же незрячая.

Старшего брата отец никогда по имени не называет: старшой, да все. Я лет до восьми и не знал, что он, оказывается, Константин. Увидел еще позже – дядька у меня знатный сиделец. Как с малолетки начал за чужую разбитую голову, так, изредка выходя от хозяина, и продолжает. Отец кривится, но иногда рассказывает – там целая эпопея: почту взламывал с группой товарищей, цепочки срывал с женщин, чемоданы на вокзале воровал. Всякое бывало. Вроде, по ерунде, а рецидивист. Сроки навешивают, чтобы оградиться от заядлого. Плюс, неповадно ему должно быть.

Фигня, конечно.