Мать пришла. Сейчас ругаться будет, что я не разделся, но Бог с ней…

…– Спишь, собачье отродье? Глаза мои забрал и спишь… Что ж вы за дрянь все, а? Что Костик, зэчара дохлый, что Витек-дебил. А ты и вовсе говном каким-то родился. Урод ты, понял?

Я спросонья сел на кровати. Темнота. Только лампочка на выключателе красной точкой. И кто говорит – не пойму. Не мать же таким скрипучим голосом, с одышкой? Может, ей плохо стало ночью, вот и зашла?

– Мама? – В ответ только шелест в темноте, шагов не слышно, просто ткань шуршит.

– Этим двум обалдуям мама, а тебе – бабка! – строго отвечает темнота. – Не путай старую. Глаза мои где? Верни глаза! Мне плохо, урод, голова моя, голова…

Я почувствовал, как по спине сбегают вниз мурашки, разливаясь колючей волной на ноги, сводит живот. Как водой облили. Дотянулся наощупь до телефона и нажал кнопку: не фонарик, но экран-то светится. Хоть пойму, что и как.

Понял. Но пожалел сразу.

Бабка была как на тех отцовых фото. Почти. Волосы распущены, по плечам лежат свалявшимися прядями, сама в белой рубахе почти до пола и босиком. Руки растопырила, не ко мне тянется, а в стороны, будто раздвигает что–то. А самая жуть – лицо: рот оскален, все зубы видно, а вместо глаз – дыры красные. Стоит посреди комнаты и дышит. Громко, хрипло, с присвистом. И головой из стороны в сторону крутит, как ищет что.

Телефон мигнул, засыпая, а я на кровати откинулся, чуть голову о стену сзади не разбил. И заорал как перед смертью. Да так оно и было, если честно. По ощущениям.

Свет вспыхнул настолько ярко, что я зажмурился. В щелки век смотрю – отец в цветастых трусах стоит, глаза бешеные. А сзади мама в халате, ворот рукой держит, пояс до пола свисает.

– Ты чего орешь, сына? – отец осмотрелся, дошел до окна, не поленился, за шторами глянул. Мама так и стоит в дверях. Лицо чуть опухшее ото сна, беспокойное.

– Приснилось, пап… Кошмар у меня… – Меня трясет, но стараюсь четко говорить, чтобы поняли.

– Про Константина узнал, горе такое… Вот и снится. Вить, не ори на ребенка, у него психика подвижная, сам же знаешь.

– Да не ору я, не ору… Это он орет, Сергеевна. Псих. Подвижный. Послал Господь наказание… – Отец почесал пузо, махнул рукой и вышел.

Мама подошла поближе, перекрестила свободной рукой, прошептала что-тои поцеловала в макушку:

– Еще и одетый лег! Все мышцы передавлены, вот и снится невесть что. Раздевайся и ложись, четыре утра уже. Или умойся сходи, потный весь. Пойдешь?

Я мотнул головой и начал стаскивать майку, цепляясь за ворот крестиком на цепочке. Не сильно он помог мне от бабки. Или правда – сон? Джинсы снять для меня всегда акробатика, но сейчас справился. С первого раза. Мама вышла, не выключая свет, а я отправился к стулу, вешать одежду, и обратно.

Обернулся, а на постели шарики так и лежат. Два. Рядом. Я так и представил их вместо бабкиных глаз, и снова плохо стало. Затылок ломит, крепко я о стену треснулся. Взял, доковылял до окна, приоткрыл и выкинул куда-то вниз, в серую предрассветную муть. Седьмой этаж, дай Бог, на куски. Замах у меня детский, слабый, но улетело это дерьмо из дома, самое главное.

Проснулся, конечно, поздно. На затылке шишка, ноет. На телефоне десяток уведомлений, сети живут своей жизнью: фоточки, котики, мемы. А я со вчерашнего дня как стеной отгородился.