— Ну вот как всё хорошо, — улыбнулся я. — Мы все остались живы.

— Похоже, ты хочешь исправить эту досадную оплошность? — сказал он и сплюнул наземь.

— Точно, — кивнул я. — Я же сразу тебе сказал, что я тебя убью. А я всегда держу слово.

Лицо Гонсалеса вдруг исказилось, и он прыгнул вперёд чудовищным броском всего тела, прохрипев:

— Сдохни, мразь!

Острая боль обожгла мне лицо, и я перестал видеть левым глазом. Отмахнулся вслепую, отскакивая, тряхнул головой — глаз заливала кровь, но, кажется, он был цел. Гонсалес наступал, грозя шпагой.

— А ты сволочь, — опередил я. — Не только убийца и негодяй, но ещё и просто маленькая сволочь.

— Больше тебя не спутают с девкой, — выплюнул он.

— А тебя — с живым, — ответил я. Кровь текла и текла в глаз — да, теперь я мог на своём опыте убедиться, как сильно кровоточат раны в голову… Я снова помотал головой, но кровь опять натекла, и я перестал пытаться «прозреть». Потом протру… Разговаривать тоже больше не хотелось — зачем разговаривать с трупом?

Гонсалес, конечно, умел сражаться — и неплохо, надо думать. Длинный клинок шпаги сверкал, как взблеск молнии. Но только для меня он всё-таки был не противник — даже с моим одним глазом, и он понял это. А я увидел понимание в том, как лихорадочно загорелось тёмным румянцем его лицо, как нервными и испуганными стали отбивы…

— Страшно? — спросил я весело.

— Убью… собака… — прохрипел он, отчаянно кидаясь вперёд. Это было ошибкой. Я отбил его шпагу, вытянутую вперёд на всю длину, влево к нему, пропустил Гонсалеса мимо себя и всадил палаш ему в правый бок. — Ай-я-а! — вскрикнул он, как и положено мальчишке, которому неожиданно стало больно. Мой палаш на ладонь выскочил у него слева под рёбрами.

— Вот и ага, — сообщил я и длинным движением даги перерезал Гонсалесу горло, одновременно вырывая палаш. Он тяжело рухнул на камни.

Щёлкнула аркебуза. Я быстро обернулся, выхватывая револьвер — и увидел, как, не сгибаясь и не донеся винтовки до плеча, падает охранник Гонсалеса, а Танюшка опускает аркебузу. Её лицо было каменно-спокойным.

— Бросайте оружие! — крикнул я. В группе воздушных пиратов началось шевеление, но Роб что-то резко выкрикнул и хрипло сказал мне:

— Нет смысла. Нас всё равно убьют. А так — попробуйте нас ещё взять, живыми мы не дадимся.

— Роб, — сказал я, поднимая револьвер, — ты мне, если честно, нравишься. Но те, кто стоит вокруг тебя — они просто подонки. Никакой схватки не будет. Я первым начну стрелять. Бросайте оружие — и клянусь, что я попробую спасти ваши жизни. Мне жалко тех, кто может погибнуть в бою с вами.

— Олег! — рявкнул Герберт — Не сходи с ума! Их надо прикончить! Они же и вашего убили!

— Того, кто его убил, больше нет, — бросил я, и наши обрадованно и удивлённо зашумели. — Мне не хочется терять людей. Они сдадутся, Герберт. Увидишь.

— И что с ними делать, когда они сдадутся?! — заорал американец. Я улыбнулся ему, а про себя выматерился — Герберт портил мне всю малину, вылезая со своей непримиримостью. Если ему своих не жалко, то мне не очень-то хотелось терять людей в очередной бессмысленной и отчаянной схватке.

— Это и правда вопрос, — заметил Роб. Но за его спиной вдруг зазвякали клинки — это бросали оружие пираты.