Наш отряд крупным никто не назвал бы. От него ещё должен был отделиться Генка, которого предстояло снабдить хоть какой-то стрелялкой на дорогу. Отдавать ему один из разрядников я не хотел, и получалось, что придётся свернуть с курса для того, чтобы навестить наше убежище у Каменных Лбов, где в тайнике, помимо патронов, лежали два новеньких автомата… Только тут я и спохватился.

Свернуть с курса? А с какого? С того, которым попрыгунчики гнали нас по мехрану?

Я прошёл по гребню холма и стал смотреть на юго-восток. Почему-то именно это направление казалось мне наиболее привлекательным, но не ошибаюсь ли я? Что, Книга вот так, за одну ночь, без всяких усилий с моей стороны указала мне начало дороги?

Я подошёл к Имхотепу, который за всю ночь так и не прилёг:

– Мне кажется, что ты вчера не сказал мне чего-то важного.

– Если не сказал, то может, оно и не важно? – прищурился он.

– Нет, ты скажи, – упёрся я, решив проявить настырность. Хотя именно с Имхотепом этого делать не стоило. И расплата себя ждать не заставила.

– Хорошо, – легко согласился он. – Я действительно не упомянул о главном и самом замечательном свойстве Колесницы. На ней можно долететь до Обители Бога.

Я вытаращился на Имхотепа, немного ошалев от такого поворота беседы. Всего-то и хотел узнать, в какую сторону нам идти, пока я буду нижайше просить Книгу о ниспослании мне мудрости. А на самом деле узнал, что Обитель Бога, куда после смерти переселяются души нукуманов, реальное место, до которого можно добраться ещё при жизни.

– И где это? – на всякий случай спросил я.

– В центре мироздания – ответил Имхотеп. – Очень далеко в пространстве и во времени. Точнее – в пространствах и временах.

– И войти в Обитель может лишь творящий дела милосердия, – хмыкнул я. – Это здорово, но мне туда не попасть. Ни на Колеснице, ни без неё. Разве что ты мог бы попробовать. Тебе десятки, если не сотни людей обязаны жизнью и здоровьем.

– Ты заблуждаешься, умаляя собственные душевные качества и преувеличивая мои, – возразил Имхотеп. – Я поступаю так, как поступаю, только ради самосовершенствования. А милосердным имеет право называться лишь делающий то же самое по велению сердца. Я стараюсь не нарушать законов сущего, имея в виду в первую очередь свою пользу. Милосердный же заботится о чужих интересах, зачастую в ущерб собственным. Я мог бы спасти распятого попрыгунчиками проповедника. Но не стал, и вот почему. Страдания несчастного являлись результатом его же собственных действий, слов, желаний, а если смотреть глубже – результатом всей предшествующей жизни, понимаешь? Он хотел учить людей, люди хотели его убить, другие не хотели заступаться, и каждый был в ответе лишь перед собственной совестью и свободной волей. Проповедник должен был умереть. Препятствуя этому, я нарушил бы цепь закономерных событий. Проповедник мог воззвать о помощи, что открыло бы его карму для изменений, но он не захотел – или не верил в саму возможность вмешательства. Он не обратился ко мне, хотя знал меня как хозяина Харчевни. К тебе он тоже не обращался, но ты избавил его от страданий единственным способом, который был тебе доступен.

– Из чего следует, что добрее меня никого нет на белом свете, – проворчал я.

Вспоминать об убийстве проповедника было неприятно, и я постарался увильнуть от дальнейшего рассмотрения моих прекрасных душевных качеств.