Тут бы им и успокоиться, однако кто-то выдвинул гипотезу, согласно которой на Границах в местах несовпадения природных условий имеет место локальный хроноизгиб, что приводит к четырёхкратному отставанию во времени пущенных по течению предметов. Трое воодушевлённых придурков из первой группы сели в нагруженную припасами лодку и пустились в плаванье. Двадцать пять человек, стоя на берегу, наблюдали, как испытатели пересекли Границу. Автор гипотезы, что примечательно, оказался среди оставшихся. Путешественники, естественно, не появились ни на другой территории, ни на Додхаре, где с той стороны Границы тоже стоял наблюдательный пост. Не было их ни через три месяца, ни через год. Весь этот год умники без остановки ругали теоретика локальных хроноизгибов, а под конец взялись за него всерьёз, выпытывая, откуда он взял своё четырёхкратное отставание. Мало того, что трое их товарищей исчезли, так ещё шестерых умники потеряли в стычках с работорговцами и бандитами, неотрывно сидя у проклятой реки. Генка стыдливо опускал глаза и умолкал, когда я пытался выяснить у него, чем кончилось дело, хотя сам он по молодости лет в бутылочно-лодочной акции участия не принимал, в разборках не участвовал, и вообще не имел тогда права голоса на сходках умников. Но и без того было ясно, что участь теоретика оказалась незавидной. Самое малое, что с ним могли сотворить, так это заколотить в пустой бочке и отправить вслед за бутылками и пропавшими испытателями. Умники, конечно, не фермеры и не трофейщики, но ничто человеческое им не чуждо и нервы тоже не железные.

Когда мы вышли на берег, обнаружилось, что вода в реке здорово упала. Генка отправился резать удилища, так как тех, что были припрятаны с прошлого визита, на двоих оказалось бы маловато. Проверив старые удилища на гибкость, я нашёл их в удовлетворительном состоянии. Потом разделся до пояса, разулся, закатал брюки по колено и умылся в реке, стараясь сильно не плескаться, хотя вся рыба уже всё равно разбежалась отсюда от шума, производимого Жданом в береговых зарослях шагах в сорока от меня. Как ни крути, придётся выждать или поменять место.

Уже собравшись выйти из воды, я на секунду задержался, поймав в ней своё отражение. Чтобы его рассмотреть, мне пришлось нагнуться почти к самой поверхности. Вода была чистой и прозрачной до самого дна, но стоило чуть отстраниться, и она казалась слабым молочным раствором из-за тумана, который тоже отражался в ней. Из этого жиденького текучего молока на меня смотрело насупленное лицо, украшенное священными додхарскими иероглифами. Обычно я вижу себя только когда бреюсь, но в моём походном зеркальце много не разглядишь. На выражение глаз совсем не обращаешь внимания, больше занятый тем, чтобы ненароком не порезаться. Но сейчас я подумал, что такие глаза обычно бывают у диких керберов при неожиданной встрече с ними, когда они ещё не решили, стоит попытаться тебя убить или лучше повернуться и сбежать.

Я разогнулся, вышел на берег и стал обуваться. Проверил, не попала ли вода на пистолет в кобуре на поясе. Винтовка лежала на моём рюкзаке, прикладом в сторону реки, в одном прыжке от места, где я умывался, и мне подумалось, что так я и обречён жить до самой смерти. Когда она придёт? Через десять лет, через пять, через месяц? Завтра? Прямо сейчас меня мог держать на мушке некто, чьё присутствие я не сумел вовремя обнаружить, а в следующую секунду он уже потянет за спусковой крючок, чтобы завладеть моими вещами…

На старой Земле у людей были добрые глаза. Я это помню. Или внимательные. Или весёлые, со смешинкой. Чаще всего – безразличные. Иногда и злые, но ничего похожего на взгляд человека, отражение которого я видел только что в реке.

Мне вдруг захотелось найти корабль Надзирателей не когда-нибудь потом, а немедленно, забрать с фермы Лику и улететь подальше из Нового мира.