– Чем же ты таким занималась сегодня ночью, что теперь у тебя вид как у ожившего мертвеца? Да и чувствуешь ты себя, судя по всему, соответствующе.

Энни скорчила гримасу:

– Ты знаешь, как я обожаю, когда ты делаешь мне комплименты.

Бэнкс коснулся ее руки, на лице у него мелькнуло заботливое выражение.

– Я серьезно.

– Если уж тебе так нужно знать, я напилась с Уинсом.

– Что‑что ты сделала?

– Что слышал.

– С Уинсом? Я даже не знал, что она вообще пьет.

– Я тоже. Но теперь это официально установлено. Она может меня перепить.

– Это, конечно, подвиг.

– Вот и я о том же.

– Ну и как все было?

– Сначала немного неловко, ну, субординация и все такое, но ты же знаешь, я никогда не придавала этим вещам особого значения.

– Знаю. Ты уважаешь личность, а не чин.

– Именно. В общем, под конец вечера мы уже вышли за всякие границы приличия и немного повеселились. Называли друг друга «Энни» и «Уинсом», потому что «Уинни» она ненавидит. У нее просто дьявольское чувство юмора, когда она дает себе волю, эта Уинсом.

– О чем вы говорили?

– Не твое дело. О своем, о девичьем.

– Стало быть, о мужчинах.

– Вот ведь самомнение! Что заставляет тебя предположить, что мы стали бы тратить бутылочку отличного пойла из «Маркса и Спенсера» на то, чтобы обсуждать вашего брата?

– Поставила меня на место. И как вы с ней сегодня утром встретились на работе? Смущались?

– Да нет, похихикали.

– А с чего все началось?

Энни опять почувствовала, что к горлу подкатывает тошнота. Она попробовала приказать ей пройти – как лишним мыслям при медитации, – и этот метод, кажется, сработал, по крайней мере – на время.

– Началось с сержанта Темплтона, – наконец ответила она.

– Кев Темплтон? Из‑за его повышения?

– Нет, повышение тут ни при чем. И говори тише. Конечно, Уинсом разозлилась и из‑за этого. И ее можно понять, правда? Мы знаем, что она идеально подходит для его должности, но мы знаем и то, что идеально подходящий человек не всегда занимает нужное место, даже если этот человек – темнокожая женщина. Вы, белые мужчины, вечно жалуетесь, когда место от вас уплывает, как вы считаете, из‑за соображений политкорректности, но бывает и наоборот.

– Ну и что же тогда?

Энни рассказала ему, как, по словам Уинсом, вел себя Темплтон с Келли Сомс.

– Похоже, довольно жестко, – признал он, когда она закончила. – Но я не думаю, что он должен был предвидеть, что девушку будет тошнить.

– Он этим наслаждался. Вот в чем дело, – ответила Энни.

– Так решила Уинсом?

– Да. Только не надо мне тут этой вашей мужской солидарности! Если ты будешь продолжать в том же духе, я уйду. У меня сейчас нет настроения выслушивать ваши шовинистские штучки.

– Господи, Энни, мы же с тобой давно знакомы! К тому же, насколько я вижу, тут сидит всего один мужчина.

– Ну… В общем, ты понимаешь, о чем я. – Энни провела рукой по растрепанным волосам. – Вот черт, у меня похмелье, а вдобавок еще и голова в мерзком виде.

– Голова у тебя в отличном виде.

– Врешь, но все равно спасибо. В общем, такая вот история. Да, и еще эта чертова суперинтендант Жервез вчера на меня накинулась у себя в кабинете.

– Там‑то ты что делала?

– Зашла пожаловаться на личные замечания, которые она позволила в отношении меня на совещании.