Он завел ее запястья за спину, крепко захватив их одной рукой, другой прижал ее к своему телу.

– Наверное, это ответ на мой вопрос. Ты была настолько опозорена при дворе своим распутством, что ни один знатный человек не взял бы тебя замуж? Ты обманула Бартоломе, чтобы сбежать от какого-нибудь больного, старого развратника?

– Любой мужчина – больной, старый, безобразный, как жаба, и вонючий, как козел, – любой мужчина будет менее отталкивающим, чем ты! – закричала она и пнула его своей мягкой парчовой туфелькой, изо всех сил стараясь не выдать себя слезами. Слезы! Он не стоит ни одной ее слезинки. – Я убью тебя и останусь вдовой. Это наверняка удовлетворит проклятые понятия о приличиях адмирала!

– Думаю, нет. Я все еще дорожу жизнью, хотя прошедший год вызывает у меня удивление, почему это так.

– Тогда отошли меня назад в Севилью – я с радостью пойду в монастырь!

Он усмехнулся:

– Опять старые сказки. Оставь эту скорбную повесть. Я не Бартоломе и не этот тщеславный юноша – Диего.

Она прекратила борьбу.

– Ты не веришь, что королева изгнала меня? – изумленно спросила она, – огромная стойкость человека, которого заставляют что-то делать против его воли, всегда видна. Я думала, что ты заблуждаешься. Я не стала бы лгать, Аарон. Ты только отправь меня назад ко двору. Королева Изабелла избавит тебя от этого бремени!

– Наконец-то ты окончательно поняла, что я не руководствуюсь обманом и не отказываюсь от сделки. Слишком поздно расторгать твой договор, Магдалена. Адмирал ни за что не позволит тебе отплыть назад, а оставшись здесь, ты потеряла все другие возможности поймать меня в ловушку. Ну, – ухмыльнулся он, – поскольку я теперь связан с женой, то буду вести себя как муж.

С этими словами он наклонился и поцеловал ее, дико впиваясь в ее рот и сжимая ее в объятиях так, что у нее захрустели кости.

Исаак Торрес сидел за огромной полированной ореховой доской, которая служила ему письменным столом и просто столом, и не замечал пышной обстановки просторной комнаты. Он скомкал письмо и растер сургучную печать, бывшую на нем, в порошок. Печать была украшена гербом католических королей, как они теперь себя именовали. С яростным проклятьем он швырнул письмо в тяжелый гобелен, висевший на дальней стене, поднялся с места и принялся расхаживать по комнате.

В этот момент вошла Руфь, держа на руках Оливию – маленькую дочь Анны, за которую они заплатили целое состояние, чтобы им помогли тайно вывезти ее из Севильи, пока ее отец Лоренцо был при дворе. Кудрявые золотистые волосики ребенка были взлохмачены, широко раскрытыми глазенками девочка смотрела на своего любимого дядю-дедушку Исаака, удивляясь, отчего он так сердится. Руфь отдала Оливию служанке, успокаивая ребенка нежным поцелуем и обещанием дать ей попозже сластей. Потом она закрыла дверь и повернулась к мужу.

– Что тебя так расстроило? Известия о сыне Матео? Наш барселонский агент уже много недель ничего не сообщал о нем, тревожно сказала она.

Исаак уселся в одно из больших кресел, расположенных по обеим сторонам медного маленького столика. Он поманил ее к себе, она подошла и опустилась в кресло напротив него.

– О внуке моего брата нам ничего не известно – ни дурного, ни хорошего, но этот – этот предатель! – Он посмотрел на скомканное письмо, валявшееся на полу. Его голубые глаза сверкали яростью. – Мне надо найти способ обратить жадность этого ублюдка Трастамары в свою пользу.

– Письмо от короля Арагоны? – Лицо Руфи покрылось восковой бледностью. – Он может навредить нам здесь? Я думала, мы в безопасности.

Он погладил ее по руке:

– Мы в безопасности, насколько это возможно для евреев.