Другая, на кривых лапищах, этакий кинг-конг на минималках, поднялась на дыбы и разинула пасть, в которую мой Булыч влез бы целиком, и тварь бы даже не поперхнулась.

И таких по дороге попадалось много. Иногда даже целыми стаями, вперемешку с мелочью.

Значит, вот оно как. До города дорожка и впрямь не для пеших прогулок с собачкой.

Я перебирал кадры дальше.

Раз плёнка отматывалась назад, то с каждым куском я приближался к началу пути. К тому месту, откуда глаз вылетел. И к тому, кто его выпустил.

Даже если мне личность хозяина ничего не скажет, то мои гости явно поймут, что к чему.

Городская стена показалась на плёнке серой полосой, за ней крыши, башня с флюгером, узкие улицы сверху.

И всё. На этом всё кончилось.

Плёнка вспыхнула белым, пошла молочными разводами и почернела до самого конца катушки. Падение доконало её именно там, где начиналось самое интересное, и хозяин глазика остался при своём лице, которого я так и не увидел.

Я хмыкнул и опустил бесполезную теперь плёнку.

Знал бы заранее, что глаз этот носит в себе этакую картинную летопись, ловил бы его аккуратнее. Постояльцев бы поднял, тент растянули бы, у меня и тент в хозяйстве имеется, брезентовый. Накрыли бы падле мягкую посадку, глядишь, и досмотрели бы до самого заказчика.

Ну да что теперь. Задним умом всякий крепок.

— Дурная примета, — сказала Эля, глядя на обугленную ленту, и голос у неё сел. — Визоров зря не пускают. Они дороги, и маги, что с ними ладят, наперечёт. Раз на нас потратили такого, значит, мы кому-то очень нужны. Или очень мешаем.

— И этот кто-то не отвяжется, — докончил за неё Дитрих. — Не дождётся глаза обратно, поймёт, что дело нечисто. Пришлёт другого разведчика. А то и сам пожалует, с людьми.

— Когда? — спросил я.

Старик развёл руками. Когда угодно. Может, через неделю, может, через месяц, а может, аккурат тогда, когда меньше всего ждёшь.

Вот и славно. К дюжине голодных ртов, орде демонов за околицей и говорящему гаражу мне теперь прилагался ещё и невидимый недоброжелатель с тугим кошельком, который рано или поздно постучится в гости.

Скучать точно не придётся.

Загадки загадками, а тут в наступившей тишине отчётливо и протяжно заурчало.

У графини Изольды. В животе.

Бедная женщина вспыхнула до корней волос, прижала ладонь к поясу и отвернулась, будто её уличили в чём-то постыдном.

— Прошу простить, — выговорила она, бледнея от собственной неловкости. — Это в высшей степени недостойно. Право, не понимаю, что на меня…

— Это, графиня, называется голод, — успокоил я её. — Штука природная, всех уравнивает, хоть графа, хоть конюха. Когда вы в последний раз ели?

Она задумалась и сама ужаснулась ответу. Выходило, что давно. Их ведь везли на казнь, а приговорённых, известно, разносолами не балуют.

Тринадцать человек, считай, вторые сутки не евши. И меня, если на то пошло, с ночных приключений тоже подводило под ложечкой.

— Так, — решил я. — Пора ужинать. Все за мной.

В гараже я прикинул припасы. Тушёнки и прочих консервных деликатесов у меня было много, я их брал ящиками и на осаду лучше не придумаешь. Вот только осада, чуяло моё сердце, ещё впереди, а хороший запас надо беречь до того часа, когда без него совсем никак. Транжирить тушёнку на первый же обед было бы глупо.

Я начал вспоминать, что у меня есть ещё.

— Вроде картошка в подвале была, — объявил я вслух, — сейчас поищем. Может и ещё что найдём, чем всех накормить можно.

— Я зерно видел, — подал вдруг голос Миша. — Молотое. И много. Может, каши наварим? Или хлеба напечём?

Я нахмурился. Никакого молотого зерна у меня отродясь не водилось.

— Какое ещё зерно?

— Да вон, — он кивнул на дальний угол, где громоздились бумажные мешки.