Выслушал он меня внимательно, но почти сразу развёл руками.

— Увы. Я вёл городское хозяйство его сиятельства. Дом, лавки, подряды, счета.

— А за городом?

— За городом у меня всегда был помощник по сельской части. Я сводил приход с расходом, а частностями занимались другие люди.

— Птица это частность?

— Птица это, — управляющий чуть помедлил, подбирая слово поприличнее, — статья дохода. Сколько её кормили и как она себя вела, я не знал никогда.

Что ж. Хотя бы честно.

Разговор наш слушал конюх.

Он вообще был мужик молчаливый, за три дня я от него услышал слов десять, из которых восемь были «ага». Стоял он в двух шагах, с топором, и в затылке у него что-то явно ворочалось.

— Ганс? — я повернулся к нему. — Тебе есть что сказать?

Он переступил с ноги на ногу.

— Есть, — согласился он.

Пауза.

— Ну?

— Я их пас. Мальчишкой. У нас деревня была вроде этой, дворов на пятнадцать, и держали таких же. — Ганс говорил медленно, будто боялся как-то неправильно выразиться. — Только у нас их так не держали.

— А как?

— Взаперти. Птичник глухой, окошко под потолком, дверь на засов. И сидят смирно.

Я поначалу решил, что ослышался.

— Взаперти они спокойнее?

— Куда спокойнее. — Ганс кивнул на площадь, где как раз пронеслись четыре штуки с пёсиком в кильватере. — В тесноте они дуреть перестают. На воле у них голова кругом идёт, а в стенах садятся и сидят.

Клаустрофобия наоборот, стало быть.

— Только взаперти их долго тоже не держат, болеть начинают, — продолжил конюх. — Так что запирают только на ночь. А днём пасут.

— Как коров?

— Как гусей. Сгоняют со всей деревни в одно стадо, голов двести, и гонят на луг. Пасут мальчишки, а если село большое, то ставят пастуха. На выпасе они тоже смирные делаются. Набегаются, наедятся, и с ними хоть что делай.

Он подумал и добавил:

— От еды они соловеют. Сытый страус спит крепко. Только всё время кормить нельзя, зерна не напасёшься, да и жиреют они, и нестись перестают.

Замечательно.

Значит, весь здешний многовековой опыт птицеводства сводится к двум решениям, и оба мне не подходят.

Гнать стадо на выпас у нас некому и некуда. Вокруг деревни Порченые земли, и за околицей в любой момент может собраться очередная волна мелочи, которая пастуха съест, а страусов разгонит по всей низине. Птиц демоны, положим, не едят, но собирать их потом придётся неделю, а пастуха мне потом не собрать никакими силами. Мой класс реликтомант, а не некромант.

Запереть насовсем? Это можно. Только тогда они перестанут нестись, начнут дохнуть, и через месяц у меня будет сарай с тухлым воздухом вместо птичника.

Проще сразу порубить на суп, как и обещала Глафира. И то будет честнее.

— Понял тебя, Ганс. Спасибо.

Он кивнул и вернулся к бревну. А я сел у верстака и задумался.

Через пару минут ко мне подошёл Булыч.

Пёс сел напротив, вывалив язык, и с шумом задышал. Бока ходили ходуном, лапы были полностью в пыли, а на морде застыло выражение полного и окончательного трудового удовлетворения.

За утро он ловил и возвращал на место страусов десятки раз. И готов был ловить дальше, но ему требовалось сначала отдышаться.

Я же понимал, что такой сизифов труд не самое лучшее применение для его сил.

— Иди сюда, работник.

Я потрепал его по загривку. Пёс немедленно перевернулся кверху пузом, дрыгнул задней лапой и заелозил по земле, начисто позабыв про свой суровый пастуший чин.

Хороший пёс. Гонял птицу три часа, устал, а всё равно рад.

А в трёх шагах за нами скрипел велогенератор.