Я по привычке взял с тумбочки эспандер, вместе с которым частенько делал зарядку по утрам, повесил его на плечо и вышел на балкончик.

Внизу кружком вокруг вчерашней посадки столпилось всё мои немногочисленные кхм… подданные. До сих пор привыкаю к этой мысли.

— Так, товарищи комсомольцы, — громко спросил я сверху. — В чём причина этого внепланового собрания нашего колхоза?

Все тринадцать голов повернулись ко мне разом.

И на всех отразилось одинаково вежливое непонимание. Дитрих наклонился к Эле и что-то тихо спросил. Эля пожала плечами.

Ничего, привыкнут.

Я спустился и вышел за ворота. Люди расступились.

Осталась только Соня. Она сидела на четвереньках прямо у нашей грядки.

Волосы растрёпаны, подол в росе и в земле, на щеке подсохшая грязная полоса. Обе руки она держала над землёй, ладонями вниз, будто грела их над печкой.

А между её руками из земли торчал росток.

Тонкий, с карандаш толщиной и ладони в полторы высотой. Стебель зеленовато-серый, гладкий и чуть блестящий от росы. Наверху две пары листьев, ещё сложенных лодочкой и не успевших развернуться до конца.

По стеблю вдоль, от земли и почти до самого верха, шла белёсая полоска. Точно такая же, как шов на боку у семечка.

Я хмыкнул. Не был бы я здесь сам вчера ночью при посадке, решил бы, что кто-то пытается надо мной подшутить.

Ни одно растение так быстро не растёт. Даже сорняки.

Впрочем, я мыслил категориями собственного мира. А здесь и мир другой, и растение особенное.

Но судя по лицам остальных, они тоже такого не ожидали.

После недолгих расспросов выяснилось вот что:

Все, кроме дозорных, легли. Соня уснула. А потом проснулась среди ночи оттого, что поняла, семечко надо полить. Срочно. Прямо сейчас!

И чувство это было таким сильным, что она просто не могла ему сопротивляться и вышла наружу.

— Я не одна ходила! — спохватилась она. — Со мной Булыч был. Всё время. Булыч, скажи, что ты меня охранял!

Пёс, до того лежащий неподалёку в позе полного довольства жизнью, немедленно поднялся.

Причём поднялся он на задние лапы, вытянулся столбиком, прижал уши и коротко, отрывисто гавкнул. Один раз. Как в строю.

По кругу прошёл смешок.

— Свидетель показания подтвердил, — заметил я.

Соня оглядела родню и продолжила. Она набрала воды у колодца, дошла до холма и полила семечко ещё раз.

— Чувствовала, что так надо, — сказала она. — И потом сразу спать пошла, честно.

Дальше она просыпалась ещё два раза, и оба раза снова ходила поливать семечко.

Я подумал, что если бы это был наш мир, то оно бы уже сгнило от такой заботы.

— А утром я проснулась с первыми страусами, — продолжила она, — от страусореканья.

Я улыбнулся. Ну надо же. Страусореканье. Надо хоть раз послушать как они орут по утрам. А то видимо, в стенах гаража до меня этот звук не доходит.

Соня, тем временем, рассказывала дальше:

— Я думала, что про росток во сне придумала, — сказала Соня. — Пока Дарья не заорала.

Дарья, стоявшая тут же с пустым ведром, слегка покраснела и заявила, что она не орала, а звала людей.

Я встал и оглядел собрание.

— Значит, так, — начал я. — Вопрос ко всем, кто читал книги. Что там пишут про посадку? Про уход, про сроки, чем поливать и чем не надо.

Все молчали. Мне это не понравилось.

— У Хармонда одна строчка, — осторожно ответила Эля. — Про глубину и про шов. Её Соня и так наизусть помнит. А дальше он пишет уже про взрослые деревья.

— Хорошо. Кто ещё?

Оскар откашлялся, как перед докладом.

— В хозяйственных книгах тоже ничего, — сказал он. — Сады, посадки, питомники, всё это в бумагах есть.