«Победа» была любимой игрушкой Тягача наряду с двухстволкой «Зауэр» и вороненым маузером. Особенно радовали его зеленый круглый индикатор лампового приемника и набалдашник из слоновой кости на кулисе переключения передач на рулевой колонке. «Победу» Тягач никому не доверял, даже мыл ее сам лично.

Именно у этой самой «Победы» Арбуз и припарковался. Стоило Арбузу выйти из машины, как к нему тотчас же подскочил один из мужичков и извиняющимся тоном попросил сдать оружие.

— Не сердитесь, Михаил Александрович, — сказал он, почтительно принимая «Магнум», — мы люди маленькие, так уж у нас принято, а пистолетик ваш будет в целости и сохранности, не извольте сомневаться.

Арбуз молча кивнул и направился к дому, где его поджидал стоящий на крыльце с распростертыми объятиями Тягач.

— Рад, рад, Михаил Александрович, рад, что уважил старика, милости прошу! — пробасил он, пожимая руку Арбузу и провел его в гостиную.

В гостиной они уселись друг напротив друга за овальным дубовым столом. Зяма Гробман тут же водрузил на стол поднос, на котором красовались запотевшая бутылка «Московской особой» и фарфоровые пиалы с солеными рыжиками и маринованными огурчиками, однако Арбуз от угощения отказался.

— Что же ты, Михаил Александрович, — удивился Тягач, — никак брезгуешь моим хлебом-солью?

— Побойся бога, Яков Борисович. Я же на минуту, как и договаривались. Расскажи, что случилось, зачем звал. Посидеть по-свойски всегда успеем.

— На минуту, говоришь? Боюсь, не выйдет у нас с тобой минутой-то отделаться, вишь, какое дело… Ну да ладно, вольному воля, а я с твоего разрешения выпью, не обессудь.

Тягач неторопливо налил себе водки, выпил и захрустел огурчиком, поглядывая на Арбуза.

— Яков Борисович, — вздохнул Арбуз, — не тяни. Что за дела?

— Дела такие, что надо бы тебе, Михаил Александрович, поберечься.

— Спасибо, я уже в курсе. Буду признателен, если…

— Укрыться бы надо тебе, мил человек, — не слушая Арбуза, продолжил Тягач, — а укрыться тебе лучше всего у меня, вот ведь какая история, Михаил Александрович!

Арбуз оглянулся на стоящего у него за спиной Гробмана.

— Яков Борисович, не темни, не к лицу тебе это, — резко сказал он, — я не Бобик из-под забора!

Крякнув, Тягач встал и прошелся по гостиной.

— Да уж какой там Бобик, — сказал он наконец, — ладно, Михаил Александрович, темнить не будем. Братва предьяву тебе делает, через неделю всероссийский сходняк по твою душу. А пока выпало мне уважительно поберечь тебя, я уже и местечко приготовил, будешь как у Христа за пазухой.

Лицо Арбуза окаменело:

— Ты, Яков Борисович, не много ли берешь на себя?

— Может, и много, Михаил Александрович, но такая уж, видать, выпала мне тягота. Ты не горячись, а побудь недельку у меня в гостях, деваться некуда. Извини, что в подвале, но там все путем — ковры, диваны, видик, этот, как его, прости господи, все запомнить не могу… А, блин, ди-ви-ди! И все прочее по первому твоему требованию, не сомневайся. Захочешь ляльку для баловства — и лялька будет, мнето, старику это ни к чему, а ваши годы молодые, как не понять! Давай, Михаил Александрович, по-хорошему. Ребятки тебя проводят, они же и оберегать будут. Ребятки надежные, да ты их знаешь. Эй!

Дверь в гостиную тут же распахнулась, за ней обнаружились Шуруп и Кактус с пистолетами в руках. Не говоря ни слова, они подошли к Арбузу и встали по обе стороны от него.

— Плохо кончишь, Яков Борисович, — покачал головой Арбуз, — жизнь таких подлянок не прощает.