тела загорелась жизнью и ощущениями.

Поначалу  наши  губы  были  неподвижны  и  напуганы.  Но  Валентин  медленно

разомкнул свои губы и начал ласкать мои. Я застонала, почувствовав на своих губах его

пряный запах. Подстегиваемые моим стоном, его большие руки зарылись в моих волосах, заставляя меня еще ближе прижаться к нему. Валентин остановился. Его теплое дыхание

заполнило мой рот. Мои руки сомкнулись у него на затылке, и наши губы снова слились в

поцелуе.  Его  рот  был  горячим.  Затем,  к  моему  удивлению,  его  язык  скользнул  между

моими губами, встречаясь и немедленно вступая в поединок с моим.

Валентин  застонал.  Его  вздымающаяся  грудь  отдавала  в  моей  груди  болью.  Он

целовал и целовал меня, пока мои губы не стали распухшими и чувствительными.

Вынув  язык,  Валентин  прервал  поцелуй.  Его  голубые  глаза  снова  заблестели.  Он

навис надо мной, его губы были такими же красными, как и мои. Моя рука покинула его

затылок,  и  я  поднесла  ее  ко  рту.  Я  провела  кончиком  пальца  по  своим  чересчур

чувствительным губам, затем повторила то же самое с губами Валентина.

Он смотрел на меня, тяжело и напряженно дыша, когда я прошептала:

— Ты украл мой первый поцелуй.

Шквал чувств роился в животе. Потеря и боль воевали с наслаждением и похотью. Я

не знала, что чувствовать. Не знала, чувствовать ли себя счастливой или предательницей, пока Валентин не переплел свои пальцы с моими и не произнес приглушенным голосом:

— А ты украла мой.

Мои глаза расширились от этого простого признания. Валентин придвинулся ближе.

Его  нос  скользнул  по  моей  щеке  к  затылку.  Мои  глаза  затрепетали,  закрываясь  от

ощущения его доминирующего тела, прижатого к моему. Затем он прошептал:

— Я не жил для себя восемнадцать лет. У меня не было выбора, не было свободы. Я

пытал,  и  меня  пытали  в  ответ.  Я  доставлял  боль,  и  ее  же  доставляли  и  мне,  —  на

мгновение он замолчал, — меня трахали и заставляли трахаться до тех пор, пока я едва

мог стоять на ногах. Но меня никогда не целовали, и я никого не целовал в ответ.

Не  знаю  почему,  возможно  из-за  его  грустного  голоса,  но  мои  глаза  наполнились

слезами, горло сжалось, и боль сдавила грудь. Глубоко вздохнув, Валентин поднял голову

и признался:

— Я никогда раньше не был свободен в выборе.

Он помолчал, потом, густо покраснев, добавил:

— но я предпочел разделить с тобой свой первый поцелуй.

Мне нечего было сказать в ответ. Я была уверена, что никакие мои слова не могут

сравниться с его признанием. Обвив руками его шею, я притянула его ближе. Сначала его

напряженное и жесткое тело отказалось от контакта, но затем со вздохом огромное тело

Валентина  прижалось  к  моему,  его  руки  поднялись  над  моей  головой,  чтобы  заключить

меня в объятия.

Я  позволила  своим  глазам  скользнуть  к  ременному  шкиву,  свисавшему  с  потолка

прямо над кроватью, пока я держала своего врага, моего мучителя, в своих руках.