Император шёл, осторожно ступая по тропе, стараясь не задевать колючие ветви. Вдруг какая то птица с треском взметнулась из куста, оглушительно, как показалось Генриху, захлопала крыльями и, тёмной тенью промчавшись над водой, исчезла.

– Тьфу! Т в варь!

– Все мы твари, – раздался негромкий голос. – Вопрос в том, чьи мы твари. Я уж думал, ты лёг и заснул.

Магистр Парсифаль сидел прямо на траве, укрывшись в тени куста, так что заметны были только его яркие глаза, в темноте особенно сильно блестевшие (некоторые, кому случалось видеть его ночами, уверяли, будто глаза эти светятся, как у волка).

– Уснёшь тут, провались оно всё в Преисподнюю! – бросил в сердцах император и, неловко подобрав полы халата, уселся рядом с хранителем Грааля. – Я уже жалею, что ввязался во всё это. Мало мне, что болван Леопольд не сумел уничтожить шпионов Элеоноры, и теперь всем станет известно: Ричард вовсе не утонул. Сам герцог, похоже, упрям, как мул, и его ещё придётся уламывать. И это – после того, как английским лазутчикам удалось разузнать, что король Ричард в Дюренштейне.

– Тише, брат Генрих, тише! – хранитель Грааля не понизил голос, но заговорил по французски, при этом безо всякого акцента. – Лучше давай сменим язык: стража франкского наречия не понимает, и так будет спокойнее. Стены высоки, однако ночью тихо, а у кого нибудь из стражников может оказаться хороший слух. Ты ведь тоже говоришь на этом языке свободно?

– По крайней мере, отлично понимаю и франков, и англичан. На франкском, так на франкском... Не понимаю я другого: что всё таки собирается, точнее – собирался делать Леопольд со своим пленником?

– Он сам этого не понимает, – холодно произнёс Парсифаль. – Мысли Леопольда двигаются по замкнутому кругу, который не шире его ладони. Но тебе то какая разница, что он собирался? Твоё дело – взять у него пленника и увезти.

– И повесить на свою шею папу Целестина с его гневом, с возможным отлучением от Церкви! – воскликнул Генрих и в сердцах плюнул.

– Отлучением? – магистр говорил с нескрываемой насмешкой. – Ты что же, боишься этого отлучения? Твоему отцу некогда это было безразлично, хотя он, как мне думается, всю жизнь оставался добрым христианином . Но неужели же этой папской болтовни с выкриками и воздеваниями рук боишься ты? Ты, посвящённый в тайные знания?

– Тайные знания ты мне пока только обещаешь, мастер Парсифаль! – резко возразил император. – Обеты я дал, а к познанию Власти не приблизился пока ни на волос. Ты только и твердишь мне, какое великое могущество даёт каббала, как важно отрешиться от страха за свою душу, но возмещения я пока что не вижу. И сейчас решаюсь, следуя твоему призыву, на то, чего уже не простит не только Бог, но и люди, если вдруг всё выйдет на свет. А что мне за всё это будет, убей, не понимаю.

– А что ты понимаешь в проповедях попов? – сухо усмехнулся Парсифаль. – Или ты так уж свято веришь, будто прожив жизнь скучнее подвальной крысы, не позволяя себе никаких радостей, которые они именуют грехами, винясь в каждом лишнем вкусном куске и в каждом совокуплении, ты и впрямь за это обретёшь рай? А ты хоть думал, что это за рай, а? Какой он? Что ты в нём будешь делать целую вечность? Вечность, только представь! Будешь объедаться всякими персиками и абрикосами, слушать, как поют птички, и без конца славить Бога, который для тебя ничего веселее не придумал? Вот у мусульман хотя бы в раю гурии, и их можно употреблять, как на земле. Уж куда интереснее абрикосов с птичками! Но мне бы за целую вечность и гурии надоели.

– А может, рай совсем другой? – с невольным содроганием выслушав тамплиера, прошептал император.