Эшонай настроилась на ритм ужасов, который с каждым тактом как будто пронзал разум. За себя она не боялась, но мать в последнее время стала такой хрупкой…

Хотя многие стояли на открытом месте, Эшонай повела мать к лощине, которую выбрала раньше. Даже здесь проливной дождь как будто пытался проникнуть под кожу. Спрены дождя на вершине хребта колыхались в унисон с яростным ураганом, – казалось, они танцевали.

Эшонай съежилась рядом с матерью, не слыша ритма, который напевала фемалена. Свет камня, однако, озарил ухмылку на лице Джакслим.

Ухмылку?

– Напоминает мне о том, как мы с твоим отцом вышли вместе! – крикнула Джакслим дочери сквозь шум ветра. – Мы решили не оставлять это на волю судьбы – один из нас мог измениться, а другой – нет! Я до сих пор помню ту причудливую страсть, которую испытала, когда впервые изменилась. Ты слишком боишься этого, Эшонай! Ты же понимаешь, я хочу внуков.

– Нам обязательно говорить об этом сейчас? – сердито спросила Эшонай. – Держи камень. Прими новую форму! Подумай о ней, а не о бракоформе.

Вот только такого позора им и не хватало.

– Спрены жизни не интересуются старыми развалинами, – сказала ее мать. – Приятно снова оказаться тут! Я уже начала думать, что просто зачахну…

Вместе они прижались к скале, Эшонай использовала свой щит как импровизированную крышу, чтобы защититься от дождя. Неизвестно, сколько времени потребуется для начала трансформации. Сама Эшонай приняла новую форму лишь однажды, в детстве – когда отец в нужный час помог ей принять трудоформу.

Дети не нуждались в форме, их и без нее переполняла энергия жизни – но если они не принимали форму после полового созревания на седьмом или восьмом году, то застревали в тупоформе. Она была, по сути, низшей версией бракоформы.

Сегодня буря тянулась долго, и рука Эшонай начала болеть от тяжести щита.

– Что-нибудь чувствуешь? – спросила она у матери.

– Еще нет! Я не знаю правильного образа мыслей.

– Настройся на смелый ритм! – сказала Эшонай. Вот что велела им Венли. – Уверенность или возбуждение!

– Я пытаюсь! Я…

Слова матери затерялись в раскате грома, который обрушился на них с такой силой, что сами камни содрогнулись, а у Эшонай застучали зубы. А может, это было от холода. Обычно холодная погода ее не беспокоила – трудоформа хорошо подходила для таких условий, – но ледяная дождевая вода просочилась сквозь промасленную куртку и теперь струйками текла вдоль хребта.

Она настроилась на ритм решимости, удерживая щит на месте. Она защитит свою мать. Джакслим часто жаловалась, что Эшонай ненадежна, склонна к фантазиям, но это неправда. Ее исследования мира – трудная работа. Полезная работа. Она не была ни ненадежной, ни ленивой.

Пусть мать увидит это. Эшонай держала щит, бросая вызов дождю – и самому Укротителю бурь. Прижимая к себе мать, согревая ее. Она не слабая. Она крепкая. Надежная. Решительная!

Самосвет в руках матери засветился ярче. «Наконец-то!» – подумала Эшонай и отодвинулась, чтобы у Джакслим было больше пространства для трансформации, переделки ее души – главного связующего звена между слушателем и самим Рошаром.

Эшонай не должна была удивляться, когда свет вырвался из камня и был поглощен – как вода, спешащая наполнить пустой сосуд, – ее собственным сердцем. И все же она удивилась. Эшонай ахнула, ритмы нарушились и исчезли – все, кроме одного, ошеломляющего звука, которого она никогда раньше не слышала. Это был величественный, ровный тон.