Так что хочется мне там сделать ремень из кожи Александра Матвеевича, или я только так думаю, но взрастить своего великого учёного, о котором будут рассказывать во всех университетах будущего, есть желание куда как большее. А ну как он будет прославлять русскую науку, как это в иной реальности сделал Михаил Васильевич Ломоносов?.. Разве подобное не стоит того, чтобы частично простить этого румяного идиота?

— Тогда давайте так, Иван Кириллович… — скрепя сердце, уже прекрасно понимая, к чему именно клонит начальник Оренбургской экспедиции, начал говорить я. — Я составлю расходную смету на две с половиной тысячи рублей, заложу туда и мои переговоры с башкирами, на кои нужно потратиться, и даже подарки башкирским старейшинам за их любовь к России. А кроме прочего, в той смете будет учтён расход на те боевые действия, что производились моей ротой.

Я увидел, как загорелись глаза у Кириллова. Он ходил всё вокруг да около, всё пытался намекнуть мне, что получить деньги я могу, и что эти средства в наличии у Оренбургской экспедиции имеются. Вот только выгода должна быть и Кириллову. Ну или не для него лично… Не буду так уж в явно негативном свете оценивать человека. Может быть, он даже в некоторой степени пытается перебороть бюрократические механизмы финансирования подобных мероприятий, как Оренбургская экспедиция.

— При этом вы мне отдаёте две тысячи рублей через год? — уточнял Иван Кириллович.

Вот же всё-таки жук! Решил и рыбку съесть… и при этом красиво выглядеть!

— Иван Кириллович, а не считаете ли вы, что моё слово в присутствии Её Величества Анны Иоанновны, при всей нашей договорённости по подложной смете, также стоит немалого? — усмехнулся я.

Кириллов задумался, а потом рассмеялся:

— Вы правы, Александр Лукич, пусть будет так! Уж больно вы лихо в чинах поднимаетесь. А тут ещё и война скоро. Того и гляди, с вашей-то лихостью и объятиями Фортуны, можете и до генерала выслужиться. Так что верю вашему слову, что не забудете меня, если выйдет таким образом, что станете вперёд меня шагать по Табели о рангах.

— Служить бы рад, прислуживаться тошно! — вырвалась у меня фраза из бессмертного произведения «Горе от ума».

Больно мне не понравилось выражение «выслужиться до генерала». Не дослужиться, а выслужиться… Я служу России! Я не выслуживаюсь перед чиновниками и вельможами! Хотя должен признаться, что порой приходится хитрить и хотя не быть, но казаться услужливым.

Так уж на Руси повелось, да и не только в России, но и практически повсеместно, что принципиальность в верхах не любят. Принципиального офицера, того, кто предпочитает всегда говорить правду и не терпит льстивости, угодливости — задвигают. И встретить такого можно только лишь среди чиновников или офицеров среднего звена. Пусть и бывают яркие исключения.

Мне же кровь из носу нужно прорваться в элиты. Иначе все те записи, чертежи, проекты, которые ещё несколько дней назад я самоотверженно, рискуя своей жизнью, спасал, — все они так и останутся записями на бумаге, никогда не реализованными проектами.

В чём же тогда смысл?

* * *

Когда над степью сгустились сумерки, поднялся ветер, и холодный дождь вперемешку с замёрзшими льдинками бил в лицо, превозмогая непогоду, я спешно направлялся к тому месту, где ждал меня старшина Алкалин.

Иван Кириллович Кириллов всё же дал денег. Но какой-либо особой радости от этого факта я не ощутил. Крайне неприятно заниматься подлогом документов, ощущать себя казнокрадом. Но и нового решения, кроме как одолжить под залог услуги денег у Кириллова, после кражи моих средств, я не видел.

Дюжина всадников во главе со мной на рысях преодолевала более двадцати вёрст, и делала это, сгорбившись и пряча головы.