Я пожал плечами:

    – Не знаю.

    – Но ты-то сам добрый католик?

    – Конечно, – согласился я на всякий случай.

    – Выпьем же за это.

    Воспользовавшись тем, что монсеньор епископ убрал руку от моего кубка для того, чтобы снова налить себе красного, я пригубил вино. Ничего вино оказалось. Только, на мой вкус, слишком терпкое.

    – Полно тут еретиков, – доверительно сообщил мне епископ. – В кого ни плюнь – обязательно попадёшь в еретика. Даже в моих собственных землях сколько их развелось, проклятущих, – ужас... рассказать кому-нибудь – не поверят...

    Я сочувственно покивал.

    – Давно пора их всех к ногтю... – продолжал Готфрид. – А то придумали тоже – свободомыслие... А всё отчего? А всё оттого, что никакого порядка в стране нет... Вот я понимаю – Германия, скажем... Арагон... А кто, говоришь, таков был этот... этот...

    – Кто?

    – Ну, тот, которого ты... – Тут епископ присвистнул и закатил глаза.

    – Аааа... Гийом де Бош.

    – Откуда он?

    – Кажется, откуда-то с севера. Я не знаю точно.

    – Значит, всё-таки не еретик... – с сожалением сказал Готфрид. – А ты буллу Папы Римского против этих нечестивцев слышал?

    – Нет.

    – Так знай же, сын мой, что всякий, кто убьёт еретика, получает себе его имущество, а также отпущение своих предыдущих грехов, пусть даже и самых тяжёлых. Вот, скажем, убил ты десять католиков. Значит, надлежит тебе убить десять еретиков – и ты чист и перед Иисусом, и перед Церковью, аки агнец...

    – Спасибо. Буду иметь в виду.

    – А знаешь ли ты, – сказал епископ, разливая по нашим кубкам то, что ещё оставалось в бутылке, – что вообще-то убийство – это грех?..

    – Знаю, – ответил я, – но дело в том, что...

    – Вот помню, раз в Париже, – перебил меня Готфрид, – лет эдак пятнадцать или двадцать назад... устроил батюшка короля нашего турнир... Ну, я тогда эту рясу ещё не носил... В общем, случилось так, что свалил я на турнире сынка одного барона. Сшиб его с седла в общей свалке – а он возьми да и сломай себе шею. Тут, значит, герцог мне и говорит...

    Следующие двадцать минут епископ повествовал о славных делах своей молодости. Периодически он сбивался и замолкал, пытаясь отыскать нить рассказа.

    К концу его рассказа я начал думать, что Париж – город весьма немноголюдный. Вот уже лет пятнадцать или двадцать. Населённый преимущественно бывшими собутыльниками епископа Эжльского и спасёнными им девицами... По-моему, король и некий, часто упоминавшийся Готфридом герцог были единственными, кому, кроме девиц и готфридовских собутыльников, удалось избегнуть того, чтобы их «проткнули насквозь» или «разрубили на куски». К герцогу Готфрид – это чувствовалось по его тону – до сих пор испытывал некоторую, слегка покровительственную симпатию.

    Во время одной из затянувшихся пауз я спросил:

    – Значит, насчёт Гийома всё в порядке?

    Епископ погрозил мне пальцем:

    – Погоди!.. Экий ты быстрый.