Белл назвал нескольких предпринимателей из группы Уайтвея.

— Они действительно верят, что сумеют добиться для Кинкейда поддержки руководства партии?

Осгуд Хеннеси цинично усмехнулся.

— Преуспевающие дельцы считают, что преуспевают благодаря своему уму. На самом деле у большинства куриные мозги; им хватает ума только на то, чтобы делать деньги. Но я не вижу, почему бы им не удовольствоваться Уильямом Ховардом Тафтом. Они должны понимать, что если расколют партию, то проиграют выборы демократам и этому проклятому популисту Уильяму Дженнингсу Брайану. Дьявольщина! Может, просто решили развлечься в уик-энд за счет Уайтвея.

— Возможно, — сказал Белл.

— Почему вы спрашиваете? — спросил Хеннеси, проницательно глядя на Белла.

Белл сказал:

— Что-то мне здесь кажется неладным.

— Вы случайно не подрываете шансы соперника вашего друга получить руку моей дочери?

Белл встал.

— Я не хитрю. И не виляю. Я скажу вам сразу и прямо, что ваша дочь заслуживает лучшего мужа, чем Чарлз Кинкейд. Спокойной ночи, сэр.

— Подождите, — сказал Хеннеси. — Подождите… Я извиняюсь. Я высказался зря и явно несправедливо. Вы прямой человек. Виноват. Садитесь. Составьте старику компанию еще ненадолго. Через несколько минут вернется с прогулки Эмма.

Чарлз Кинкейд проводил Эмму Комден до дверей двойного купе, в котором жили они с Осгудом Хеннеси. Они услышали, что Хеннеси и Белл все еще разговаривают в гостиной.

— Спасибо, что вывели меня посмотреть на звезды, сенатор.

— Как всегда, это было удовольствие. Спокойной ночи, миссис Комден.

Они целомудренно обменялись рукопожатием. Затем Кинкейд отправился в свое купе, в нескольких вагонах от «особого». Колени у него дрожали, голова кружилась — так на него всегда действовала Эмма Комден. Он открыл дверь, закрыл — и понял, что в его номере кто-то сидит. Доу? Спасается от преследования? Никогда: согласно своему строгому кодексу убийца скорее выстрелил бы себе в голову, чем предал друга. Кинкейд достал из кармана «Дерринджер» и включил свет.

Эрик Сорс сказал:

— Сюрприз, сенатор.

— Как вы сюда попали? — спросил Кинкейд инженера.

— Взломал замок, — небрежно ответил тот.

— Зачем?

Сорс снял очки в тонкой стальной оправе и сделал вид, что протирает их носовым платком. Наконец он снова надел очки, пригладил кончики висячих усов и ответил:

— Шантаж.

— Шантаж? — переспросил Кинкейд, напряженно размышляя.

Сенатор Кинкейд знал, что Эрик Сорс — помощник инженера Франклина Мувери. А вот Саботажник знал, что Сорс подделывал уходящие к Мувери отчеты о состоянии каменных опор моста через каньон Каскейд.

Он приставил «Дерринджер» к голове молодого инженера. Сорс не дрогнул.

— Вы не можете застрелить меня в своем купе. Которое гораздо роскошней моего жалкого маленького купе в «пуллмане». Ваше купе роскошнее даже купе мистера Мувери.

— Я могу застрелить вас и застрелю, — холодно сообщил Кинкейд. — Было темно. Я не узнал бедного мистера Сорса. Подумал, что это убийца, и защищался.

— Власти могут это скушать. Но застрелить сироту, практически приемного сына самого известного строителя мостов на континенте… это не укрепит ваши надежды на президентство.

Кинкейд сунул пистолет в карман, налил себе бренди из хрустального графина, предоставленного Южно-Тихоокеанской железной дорогой, прислонился к панели стены и стал прихлебывать напиток, разглядывая посетителя.