– Его уволили, потому что он не национал-социалист?

– Нет, он бросил службу потому, что не разделял национал-социалистических ценностей и не желал работать на такое правительство. Но у него ребенок, значит нужны деньги.

– Ребенок?

– Да, и деньги нужны. Он искал, но не мог найти службу, не оскверненную нацистами. Он понял, что единственное, чем может зарабатывать, не изменяя себе, то есть сохраняя моральную инте… Как бишь то слово?

– Интегральность.

– Да, интегральность. Так вот, единственный вариант для него – стать голодарем. Это чистый заработок, не оскверненный. Знаешь, сколько людей приходит на него посмотреть? Тысячи! Тысячи приходят посмотреть на честного человека. Вот как мало честности осталось в нашей жизни.

Кэт вздрогнула, и Пол понял, что она плачет.

Слова, сказанные любовниками…

– Кэт?

– Что они наделали? – Она задыхалась. – Что они наделали? Не понимаю, как это случилось. Мы, немцы, любим музыку и беседу, ценим тонкое шитье, держим улицы в безукоризненной чистоте, загораем на пляже у Ванзее, покупаем детям обновки и сласти. Нас до слез трогает «Лунная соната», стихи Гёте и Шиллера… А теперь мы, немцы, одержимы дьяволом. Почему? Почему? – все тише вопрошала Кэт, а через минуту прошептала: – Боюсь, на этот вопрос ответят слишком поздно.

– Уезжай из Германии, – тихо сказал Пол.

Кэт повернулась к нему. Ее руки, набравшие силу от мытья полов и натирания кранов, поползли по его телу. Ее ступня уперлась ему в поясницу, пододвигая его ближе, ближе и ближе…

– Уезжай, – повторил он.

Кэт перестала дрожать и задышала ровнее.

– Не могу.

– Почему?

– Это моя страна, – просто ответила она. – Я не могу ее бросить.

– Это уже не твоя страна, а их. Как ты их назвала? Звери, чудовища, преступники. Твою страну захватили чудовища… Уезжай. Беги, пока не стало хуже.

– Думаешь, станет хуже? Скажи мне, Пол. Ты писатель. Я плохо знаю жизнь, умею только учить молодых, знаю Гёте, поэзию… Ты человек умный. Как ты думаешь?

– Я думаю, что станет хуже. Тебе надо уезжать. Чем скорее, тем лучше.

Кэт перестала за него цепляться.

– Не могу, даже если бы хотела. После увольнения меня занесли в список невыездных. У меня паспорт забрали, так что выездных документов я не получу. Они боятся, что мы станем бороться с ними из Англии или Франции. Держат нас на коротком поводке.

– Поехали со мной. Я увезу тебя…

Слова, сказанные любовниками…

– …поехали в Америку…

Она что, не слышала? Или уже решила не ехать?

– …у нас прекрасные школы. Будешь преподавать. Английский у тебя вполне приличный.

Кэт сделала глубокий вдох:

– Что ты предлагаешь?

– Поехали со мной.

Раздался ее хриплый смех.

– Женщина плачет, и мужчина обещает горы-долы, чтобы ее утешить. Я же тебя не знаю.

– Я тоже тебя не знаю, – парировал Пол. – И я не предположение делаю, не утверждаю, что мы должны жить вместе. Я лишь говорю: убирайся отсюда подобру-поздорову. Я могу это устроить.

Повисла тишина, и Пол подумал, что о брачном предложении речи, разумеется, нет. Но, положа руку на сердце, разве он предлагал лишь сбежать из этого жуткого места? Нет, женщин у него было немало – хороших девочек, плохих девочек, хороших девочек, изображающих в постели плохих. Кого-то из них он думал, что любил, а кого-то знал, что любил.