— Нету ладей, — развел он руками.

— Как «нету»? Совсем? — удивился я.

Холмград славился кораблестроением. Каждый год годрландские, сарапские и прочие купцы с юга, что хотели поторговать на севере, приходили сюда на тяжелых громоздких судах, пересаживались на легкие ладьи и дальше шли на них. Сейчас весна, лед на реках едва сошел, и торговцы только-только начинают прибывать в Холмград. Так почему же сейчас нет свободных ладей? К тому же я ведь хочу выкупить ладью полностью, а не взять на одно лето.

— Говорят, здешний конунг Здебор выкупил все готовые и еще недостроенные ладьи. А еще ходят слухи, будто он хочет закрыть путь купцам на север, да и оттуда тоже никого не пускать.

Я вздохнул. Стоило бежать из Гульборга, чтобы со всего маху влететь в какие-то живичские склоки. Мне всего-то и нужна одна ладья!

— А если не новую брать? Если что, мы и подлатать сможем, лишь бы мачта да киль были целы.

— Тут уж надо к купцам идти. Но они ведь тоже знают, что ладей нет, так что либо откажутся продавать, либо цену заломят непомерную. Может, и не надо нам ладьи?

Может, и не надо… Дошли же мы сюда на «Соколе», так и воротиться как-нибудь сумеем. Но мы с Хальфсеном всё же прошлись по всей пристани, поговорили и с рыбаками, и с княжескими дружинниками, и с купеческими стражниками. Никто ладью не продавал. И слухи тоже ходили всякие, но больше всего обсуждали некоего Красимира, единокровного брата здешнего конунга, будто он занял Велигородский стол. А ведь Велигород славился тем, что князей гнал взашей и все вопросы решал при помощи народного собрания — вече. И холмградскому конунгу эта весть пришлась не по нраву. Только в одном люди не могли сойтись: поведет ли Здебор войско на Велигород или сам ждет нападения брата.

Воротившись на «Сокол», я понял, что торги с живичским купцом почти закончились. Он брал всё железо, что у нас было, а также все твариные кости и панцири.

Милий, раскрасневшийся от долгих споров, с довольной улыбкой сказал:

— Хорошо сговорились. Цена в половину от той, что на рынке.

— Подымай на треть, — коротко бросил я.

— Что? Да, госпо… хёвдинг, — растерялся вольноотпущенник. — Но он вряд ли согласится.

— Не он, так другой купит. Здешний конунг воевать думает, так что оружие подорожает. А наше еще и под высокие руны годно. Подымай. И скажи, что мы слышали о Красимире Велигородском.

— Да, хёвдинг.

Купец, конечно, рассердился, раскричался, притворился, будто намеревается уйти, но стоило Милию упомянуть нужное имя, как он сразу же притих. И торг начался заново.

Лишь в полдень мы ударили по рукам. Купец пообещал сегодня же прислать подводы и привезти плату, которую я согласился взять не только в золоте и серебре, но и кое-какими товарами. Ткани я пока решил придержать. Если купцам и впрямь закроют путь вверх по Лушкарю, тогда нам дадут за них хорошую цену в других городах.

Так как с покупкой ладьи не задалось, в Холмграде ульверов больше ничто не держало. Но я всё же не спешил уходить, ждал, пока все хирдманы не погуляют день-другой. Дальше, насколько я помнил, с бабами будет потяжелее, словно все ладные девки перебрались сюда, а в тех городках остались только старые, беззубые и обрюзгшие. Сам же больше гулять не ходил, разговаривал с Дометием, с Дагейдом и их людьми, расспрашивал об Арене, об их думах насчет хирда.

Потому я так удивился, когда меня разыскал в корчме Милий и сказал, что некие живичские купцы хотят поговорить с хёвдингом.

— Сказал, что мы больше ничем не торгуем?

— Сказал. Говорят, что не по этому делу. Зовут в дом набольшего из них!

Вины за собой я никакой не знал, к тому же купцы звали, а не князь. Купцов-то чего бояться? Может, разозлились, что я оружие не им продал, а кому другому? Ну так шевелиться надо быстрее.