Козицкий с Тургеневым, напротив, от корабельной скуки откровенно лезли на стену. Искали, где бы свернуть шеи. То прохаживались по узкому планширю над ревущей балтийской волной, балансируя руками и весело крича: «Федя, ежели сорвемся — спасешь?», то с визгом носились по вантам.

И вот странное дело: казалось бы, я — взрослый, разумный, опытный человек. Много чего повидал, давно остепенился. Но сейчас, глядя на все сквозь призму Фединой личности, я то и дело ловил себя на самых диких желаниях. То дать поджопник Ливену, то напоить его пуделя мадерой, то выбесить строгого Крузенштерна, то отколоть какую-нибудь штуку, чтобы все эти столичные франты ахнули и охренели. Молодая дурь так и била ключом, и я, прямо сказать, не сильно ей сопротивлялся. Ибо пофиг.

Вот и сейчас, глядя на глупости молодых господ, я почувствовал зуд. Непреодолимое желание всем показать и натянуть нос. Вспомнил ли дворовые тарзанки, или просто толстовская дурная кровь взыграла — хрен его знает, но я взлетел по вантам на бизань-мачту, ухватился за бакштаг и лихо скользнул на руках прямо на корму. Правда, не забыл перехватить канат платком. Ибо я теперь молодой дурень, но не идиот.

Кавалеры взвыли от восторга.

— Федька, ты бог! — заорал Козицкий и уже полез по вантам следом. — Мы тоже так хотим!

Ливен ржал как конь и карабкался за ним.

— Погнали, братцы! Кто последний — тот флотская бестолочь!

Тургенев только взвизгнул и полез третьим.

Матросы на палубе скалились во все тридцать два.

— Гляньте, как барин-то скачет! — ржал кто-то внизу.

Флотские офицеры только хмурились. Левенштерн аж зубами скрипнул.

Шоу вышло знатное.

Но когда вся компания радостно спустилась обратно, картина вышла… малость неожиданной.

Ливен посмотрел на свои когда-то белые перчатки, теперь угольно-чёрные, и взвыл:

— Это что за чёртова мазь⁈ Мой сюртук! Мои перчатки! Гран медрэ!

Козицкий хлопал себя по ляжкам, размазывая смолу ещё сильнее.

— Твою мать! Мы же теперь как трубочисты!

Господа не знали, что такелажные канаты пропитаны смолой. И открытие это стало для них неприятным сюрпризом. Впрочем, расстраивались они недолго, и вскоре уже стали подначивать друг друга — кто перепачкался сильнее.

— Месье Козицкий, вы теперь выглядите, как последний свинопас из самого затрапезного из своих имений! — кричал Тургенев. Соймонов и Ухтомский стали мазать друг другу физиономии и вскоре стали похожи на негров.

Я зубоскалил вместе со всеми, пока не заметил, что на шканцах вдруг появился Крузенштерн. Капитан постоял секунду, глядя на весь этот балаган. Сначала лицо его выразило несказанное изумление, затем, не сказав ни слова, он развернулся и молча ушёл в свою каюту.

Кавалеры продолжали дурачиться. Но через полминуты дверь в капитанскую каюту снова распахнулась. Крузенштерн вышел уже не один — он буквально волок за локоть Резанова, который был ещё в домашнем халате и явно только что проснулся.

— Извольте посмотреть, ваше превосходительство! — ледяным, режущим голосом произнёс капитан, кивнув на перемазанных смолой мажоров. — Ваши люди превратили военный шлюп в цирк. Такелаж приведен в беспорядок, палуба в собачьем дерьме, команда стоит и ржёт вместо того, чтобы работать!

Резанов тут же вспыхнул:

— Иван Фёдорович, извольте выбирать выражения! Эти молодые люди — цвет российского дворянства!

— Цвет дворянства превращает мой корабль в помойку! — не уступал Крузенштерн. — Я вынужден буду написать министру коммерции о столь возмутительном поведении посольской свиты! А может быть — и Его императорскому величеству!

Побагровев, Резанов резко развернулся к своим мажорам:

— Все в каюты! Немедленно! Я с вами потом поговорю… по душам!

Перемазанные смолой кавалеры понуро потянулись за ним.