-  А чая у вас случайно нет? - спросил я просто так, безо всякой задней мысли, для поддержания разговора.

    -  Откуда здесь чаю взяться, - так же, как и я, машинально ответила она.

    Я вначале не обратил внимание на ее ответ, но вдруг меня как током ударило. И я продолжил разговор, не меняя тональности:

    -  Соскучился я уже по благам цивилизации.

    -  А я так давно привыкла, по мне и так хорошо, - в тон мне ответила она.

    Ваня, не понимая, о чем идет разговор, смотрел на нас во все глаза, и только его удивление заставило Сапруниху понять, что мы забрели не совсем туда, куда ей хотелось. Однако слово не воробей, вылетело - не вернешь.

    -  Да, - сказала она, - только это было так давно, что я почти все забыла.

    -  Вы из какого года сюда попали?

    -  Из тридцать седьмого, - ответила она, не уточнив века.

    -  Девятьсот или восемьсот?

    -  Конечно девятьсот, а ты-то сам откуда?

    -  Оттуда же, только на семьдесят лет позже.

    -  Ишь ты! - вежливо, но без особого волнения сказала она. - Поди, у нас все уже поменялось?

    -  Конечно, семьдесят лет - это очень много.

    -  Да, конечно. Сажать-то хоть перестали?

    -  Перестали.

    -  Ну и, слава Богу. А то так страшно было жить, что хоть куда сбежишь.

    -  Вы что, сюда бежали от репрессий?

    -  От чего? - не поняла она.

    -  От ареста.

    -  Нет, я сюда попала уже после ареста, из лагеря. Вроде как там умерла, а сама здесь оказалась. Ученая у нас в Дальлаге была, мы с ней в одном лагпункте вместе срок тянули, такая умная женщина! Нескольким зекам помогла от Советской власти сбежать, а сама, бедняга, там осталась. Что с ней случилось, одному Богу известно!

    -  По пятьдесят восьмой сидели? - назвал я самую популярную политическую статью сталинского уголовного кодекса.

    -  Точно, а сам говоришь, что у вас не сажают!

    -  Тот кодекс давно отменили, а статья в народной памяти осталась. Теперь, то есть не теперь, конечно, а в мое время, о тогдашних незаконных арестах говорят открыто. Правда споры идут, сколько людей пострадало, кто считает что десятки миллионов, кто десятки тысяч.

    -  Я этого не знаю, только много нас было, очень много.

    -  У нас теперь строй поменялся, кончилась власть советов.

    -  И хорошо, пусть народ хоть вздохнет спокойно. Нельзя долго жить в такой жестокости. Никаких людей на такие Голгофы не хватит. Я и то стараюсь все забыть. Таких ужасов насмотрелась, каких даже тут не увидишь.

    -  Как же вы здесь выжили, ведь совсем другое время, все другое?

    -  Ничего, жизнь не хуже, чем там у вас, работай и проживешь. Есть, конечно, свои минусы, а так что же, Русь всегда Русь. А радиво я и тогда не уважала и здесь без него обхожусь.

    -  А что такое радиво? - вмешался в разговор изнывающий от любопытства Ваня.

    -  Радиво-то? Так, одно баловство, болтало невесть что с утра да вечера.

    -  Кто болтал? Бабы? - попробовал сам понять, о чем тут идет у нас речь, рында.

    -  Всякое болтало, и как бабы, и как мужики, а еще песни пело.