Состав остановился метрах в пятидесяти от санитарного поезда… вернее, от того, что от него осталось.

Иван Палыч вслед за Сидоренко спрыгнул с платформы… Мощный луч прожектора ударил по глазам. Сам поезд было не рассмотреть, но на рельсах возникли вдруг три черные тени…

Трое военных в шинелях и офицерских папахах быстро шагали по шпалам… Верно, с воинского эшелона — откуда ж еще?

Подойдя, вскинули руки к папахам.

— Командир бронепоезда «Цесаревич» майор Воронцов!

— Прапорщик Сидоренко… Комендант санитарного поезда имени императрицы Александры Федоровны!

— А-а-а… Это вас на всех станциях потеряли! Что случилось, прапорщик?

— Крушение… Рельсы подорвали… И бомбежка еще…

* * *

Уже через пару часов «Цесаревич» оттащил «раненый» санитарный став на ближайшую станцию и тут же ушел, прихватив местную ремонтную бригаду и запасные рельсы. Лязгающая стальная громада, ощерившаяся смертоносными жерлами артиллерийских орудий и пулеметов. Сухопутный броненосец, несущий смерть врагу.

— Как же это они дальше-то? — глядя во след удаляющейся стальной махине, посетовал кто-то из раненых — щуплый, невысокого росточка, солдатик с перевязанною рукой, вместе с другими выбравшийся на улицу покурить. — Рельсы-то взорваны!

— Ремонтной бригаде часа три работы, — выпустив дым, хмыкнул комендант. — Все станции по телеграфу предупреждены. Эшелоны задержат.

— Эх… — солдатик истово перекрестился. — Господи… Как же нам с этим бронепоездом повезло! Господин прапорщик — а дальше-то что? Новый поезд за нами пришлют? Аль на попутных?

— Не знаю. Начмед телеграмму отбил. Теперь ждем ответа.

Остатки санитарного эшелона стояли на запасном пути, оттащенные туда пузатым маневровым паровозиком, похожим на большой самовар. Не мерзли — угля нынче было в достатке, да и керосином для ламп разжились изрядно. Можно было и обождать.

Впрочем, это раненые мучились от безделья, персоналу же некогда было скучать. Перевязки, обходы и прочее — их работу никто не отменял. Правда, и среди персонала было много раненых, так что приходилось справляться малым числом.

Раненый в ногу фельдшер Никешин понемногу приходил в себя и, лежа на полке, уже читал своего любимого Достоевского. Хуже было с Ефимом Арнольдовичем, в добавок к ране открылся застарелый туберкулез, и Глушаков уже не раз пожалел, что, в нарушение всех инструкций, оставил администратора долечиваться в поезде.

Княгиня Мария Кириллова самоотверженно ухаживала за своим больным другом, и как-то проговорилась, что это — ее последний рейс.

— Она хочет увезти Ефима Арнольдовича к себе в усадьбу, — заглянув к доктору, пояснила Женечка. — Это где-то под Рязанью. Говорит — там все условия. А весною поедут в Крым… Там, верно, хорошо — тепло, море… Эх… — сестричка неожиданно вздохнула. — А я вот на море и не была — дорого. Я ведь без родителей осталась… А тетушка меня в черном теле держала. Померла как два года тому… царствие небесное. Один дядюшка и остался… скряга еще тот!

— Ничего, Евгения! — улыбнулся доктор. — Съездите еще… Какие ваши годы!

Женечка тоже улыбнулась в ответ:

— Главное, война бы скорее кончилась! А потом… Правда, не знаю пока, что потом… Что-нибудь да будет! Ой, смотрите… мальчишка какой-то бежит… Верно, со станции…

— Здрасьте! А начальник тут кто? — забравшись в вагон, поинтересовался парнишка.

— И ты здоров будь! — покивал Иван Палыч.