— Не в окопы, Петров, и не в пехоту, — сказал он, тронув бакенбарды. — А в санитарный поезд. Это госпиталь такой на колёсах, оборудованный для перевозки раненых с фронта в тыловые лазареты. Вагоны с операционной, перевязочной, койками. Там врачи, фельдшеры, сёстры милосердия работают — раны шьют, ампутации делают, инфекции лечат. Вы врач, опыт имеется, — он кивнул на диплом, — вот и будете на поезде служить, спасать солдат. Не винтовку таскать, а скальпель. Нам сейчас такие люди позарез нужны. Сильный у нас сейчас кадровый голод, особенно с хирургами. Так что считай повезло тебе.

— Ну это как сказать, — хмыкнул писарь.

— А как же…

— На сборный пункт завтра к восьми, — не дав Ивану Павловичу сказать и слова, произнес врач. И рявкнул: — Следующий!

* * *

И вновь холодно, зябко. Кутаясь в пальто, Иван Павлович стоял у склада. В руках доктор сжимал золотой кулон, который подарила Анна Львовна на прощанье. Он не хотел брать этот подарок, но девушка уговорила — «не желаете брать в дар, так возьмите на время, будете вспоминать меня, а вернете, когда вернётесь, вручите лично мне в руки». Пришлось взять. Тем более, что Анна вставила туда свою фотокарточку (дорогая вещь, между прочим, фотография, чтобы просто так ее резать).

Иван Павлович выстоял очередь на склад. Сунул щербатому мужичку предписание о зачислении на санитарный поезд, по которому ему выдали полагающееся обмундирование. Всё было положено по списку, но чувствовалось — запасов становится всё меньше, вещи оказались не новыми, ношенными.

Серое шинельное пальто было тяжёлое, с потертым сукном на воротнике и такими же потертыми пуговицами, словно его уже кто-то носил. Местами шинель была штопаная — видно, не новьё, но ещё крепкая. Дали фуражку с красным кантом и кокардой санитарной службы. Подкладка была из плотного сатина, холодная на ощупь. Иван Павлович примерил. Сидела хорошо, но самое главное — укрывала от холода.

Потом, покряхтывая, кладовщик нехотя выдал яловые сапоги, — в виде исключения, как доктору, — жёсткие, уже немного разношенные.

— Редкая удача, — буркнул он. — Врачам, сказали, давать. Так что носи. Внутри вагона не так холодно, в таких сапожках одна радость ходить!

Вот так радость — в яловых целый день…

Также выдал он два комплекта шерстяных портянок (один из них уже с чужими инициалами), медицинскую сумку, флягу, обтянутую войлоком, алюминиевую миску с ложкой.

— Тёплую ушанку и валенки выдам позже, из резерва, — сказал кладовщик.

— Так уже декабрь, холодно! — возмутился Иван Павлович.

— Нету на складе! Как будут — выдам! — раздраженно ответил тот. — Вот здесь распишись и иди — уже погрузка началась.

Иван Павлович поставил закорючку и направился на перрон.

Поезд…

Длинный состав был окутан сизым дымом. Иногда стальной гигант начинал пыхтеть и фыркать и казалось, что это какое-то исполинское чудовище пробуждается ото сна. Где-то вдали звенели цепи, лязгали буфера, и голоса станционных смотрителей сливались в один тревожный гул.

Иван Палыч шагнул ближе к толпе — фельдшеры, несколько сестер милосердия в белых косынках, солдаты, таскавшие ящики с медикаментами. Поздоровался. Ему не ответили. Каждый был погружен в свои думы и рассеяно озирался, словно не понимая где находится. Иван Палыч тоже замолк, ожидая чего-то, чего — и сам не знал.

К доктору, хрустя снегом, подошёл пожилой мужчина. Высокий, но сгорбленный, словно годы службы придавили его к земле. Его лицо, изрезанное морщинами, несло следы былых сражений: левый глаз отсутствовал, и пустая глазница, прикрытая чёрной повязкой, придавала ему суровый, почти пиратский вид. Седые усы, аккуратно подстриженные, топорщились от мороза, а шинель штабс-капитана, с потёртыми погонами, сидела на нём как влитая.