Доктор так толком и не уснул, ворочался у себя на полке почти до утра. В четыре часа — как и договаривались — его разбудил Завьялов, коллега-хирург:

— Поднимайся, господин хороший, — пригладив лысину, просипел коллега. — Твоя очередь!

В каждом вагоне по ночам, кроме санитаров, ещё дежурил и кто-нибудь из старших, из докторов, осуществляя, так сказать, общее руководство. Вот и Ивану выпала честь стать таким вот старшим… Только вот, что ему конкретно делать, он толком не знал.

Иван… Иван Палыч… Артём! Модный московский хирург из начала двадцать первого века, вдруг угодивший в тело земского доктора… на сто лет назад. Та ещё история! И, главное, никому не объяснишь… А, впрочем, и надо ли? Да, нашлись и те, кто в объяснении не нуждались — сами все чувствовали, каким-то необъяснимо мистическим образом понимали, знали… Та же Матрёна, травница из Зарного. А еще — Григорий Ефимович Распутин, старец… убитый не так и давно…

Артём — Иван Палыч — привык уже ко всему, и воспоминания о той, прежней, жизни уже не терзали его. Здесь, здесь он нашел всё! Любимое — и такое важное — дело, друзей… и возлюбленную, Анну…

— Ну, вставай, вставай уже! Не спи! — Завьялов потряс коллегу за плечо.

— Да не сплю я, Степан Григорьевич — отозвался тот. — Сейчас, поднимусь уже…

Ивану выделили место в жилом вагоне для медперсонала, располагавшемся почти в самом хвосте поезда. Не первый класс, но, вполне уютно — отсек на четыре полки, совсем как гражданский плацкарт. Для личных вещей тоже имелись полки и даже шкафчики.

— Ну, всё, я — спать, — похлопав Ивана Палыча по плечу, коллега пожелал удачного дежурства и, тут же, сняв сапоги, повалился на нижнюю полку, прямо на казенное серовато-сине одеяло с тремя черными полосами и надписью — «ноги». Точно такое же одеяло выдали и новому хирургу.

Та-ак…

Усевшись на приставной стул в коридоре, доктор глянул в окно и задумался. Поезд снова стоял на какой-то станции — виден был одноэтажный вокзальчик, выстроенный в стиле модерн, фонари, пакгауз…

Ага! Кажется, надо было пройтись по всему составу… Так, поглядеть. Потом, если спросит, доложить коменданту — мол, всё в порядке.

— Господин доктор, — проходя мимо, обратился санитар в накинутой на узкие плечи шинели. Совсем еще юный, безусый, с круглым мальчишеским лицом и восторженным взглядом.

— Господин, доктор! Чайку не хотите?

— Чайку?

Иван Палыч ещё не знал, положено это или, наоборот, относится к каким-то вольностям, а потому, ответил уклончиво:

— Да, наверное. С удовольствием…

— Тогда поможете? В кухонном-то вагоне снега зимой не выпросишь, не то, что воды… Я на станцию сбегаю, а вы меня потом с чайником вытянете. А то тут платформы низкие, да и скользко. А, господин доктор? Ну, я за чайником тогда…

Не дождавшись ответа, юноша радостно всплеснул в ладоши куда-то побежал.

Освещение жилого вагона оставляло желать лучшего, небольшие лампочки под потолком горели тусклым желтоватым светом. Так и зачем тут свет — не операционная же!

— Эй, эй! — чуть подумав, Иван Палыч вдруг вскинулся и бросился за санитаром в тамбур.

В конце-то концов — а если парень отстанет, кто будет отвечать? Полевой хирург Петров, дежурный…

Вот и тамбур… Распахнутая настежь дверь. Порыв злого ветра, снег в лицо. Низенькая, вровень с рельсами, платформ.

Доктор спустился на пару ступенек. Станция небольшая, скорее всего, просто разъезд.