— И ты здоров будь! — покивал Иван Палыч. — Начальник-то тебе зачем понадобился?

— Не мне! Телеграмма срочна. Из Москвы. Егорыч, телеграфист наш, меня послал — сказать.

— А, вон оно в чем дело…

— Я Трофима Васильевича позову, — поднялась Женечка. — Он где-то тут был…

* * *

Глушаков вернулся со станции через час, возбужденный и радостный.

Собрав персонал в штабном отсеке, потряс телеграфной лентой:

— Вот! Телеграмма… Оттуда! С самых, так сказать, верхов… Сейчас прочту… — Трофим Васильевич явно волновался, и это было заметно.

— Вот… значить… К свету? Это хорошо… да… Вот… Кгхм…

Начмед, наконец, откашлялся и стал читать:

— Начальнику медицинской части… санитарного поезда имени… имени императрицы Александры Федоровы… капитану… Капитану! Ну, это верно ошиблись…

— А, может, повысили?

— Да не мешайте же!…капитану Глушакову Тэ Вэ. Предписано… Предписано! Дождаться высланного паровоза… Паровоз выслали!… следовать в Москву… передать раненых… и следовать далее в депо станции Москва-Виндавская для доукомплектации и ремонта… Ремонт!

Тут Трофим Васильевич не выдержал и прослезился:

— Мы живы, господа! Живы! Будет ремонт! Жить Санитарному поезду! Еще покатаемся, не одну душу спасем!

Все радостно загалдели:

— Это ж надо отметить!

— Ага!

— Обязательно отметим, господа! Да постойте, тут вот еще… «Рекомендуется отпуск персоналу на время ремонта». Отпуск!

— Отпуск?

— Отпуск! Ну, русским же языком сказано!

Громовое «ура» сотрясло весь штабной вагон…

Паровоз пришел уже на следующий день. Новенький, ослепительно черный, с красными, с белыми ободками, колесами, огромным прожектором и большой трубой, он казался записным щеголем, посланцем прежнего довоенного мира. Мало того, паровоз притащил с собой три вагона второго класса! Было, где разместить раненых. Глушков радовался, как ребенок. Бегал, осматривая вагоны, да все повторял:

— Живы мы! Живы! Это хорошо… Эх!

Банкет устроили сразу же после отправления. Возвращение к жизни родного поезда отпраздновали по-военному скромно, но со вкусом. Вкус был — трофейной немецкой тушенки! Кажется, свиной — с полдюжины ящиков доставил паровозом для прокорма раненых и персонала. Как нельзя кстати пришелся и спирт…

Для женщин Глушаков даже купил несколько бутылок вина на одной из станций. Слава Богу, антиалкогольный заперт на вино не распространялся — пейте, сколько влезет.

Выпив, запели песни… И гражданские, и фронтовые, тех, что принесли с собой раненые: «Пара гнедых», «Холодно, сыро в окопах», «Гори, гори, моя звезда»…

Две подружки — Пелагея Демидовна и Серафима Петровна вдруг завели Вертинского:

Ах, где же вы, мой маленький креольчик,

Мой смуглый принц с Антильских островов,

Мой маленький китайский колокольчик,

Капризный, как дитя, как песенка без слов?

Было весело и как-то по-домашнему тепло. Тем более, что лишних-то людей не было — раненых разместили по новым вагонам. Даже Завьялов — и тот придержал свой поганый язык и пил молча… Хотя, нет — вот привязался к Женечке:

— Евгения Марковна, а что же вы ничего не поете? Не умеете?

— Стеснюсь, — улыбнулась девушка. — Петь, знаете ли, далеко не всякому дано… А, хотите, я почитаю стихи? К примеру — Блока…

— Хотим, хотим…

Чуть покраснев, Женька принялась читать «Коршуна»:

Идут века, шумит война,

Встает мятеж, горят деревни,

А ты всё та ж, моя страна,

В красе заплаканной и древней…

И никто не знал тогда, что стихи-то были пророческие…

Все слушали молча, лишь Сидоренко после второго стакана раздухарился и даже попытался рассказать анекдот…

…как вдруг в вагоне появился тщедушный солдатик с перевязанною рукою.