— О, и мы так же! — негромко расхохотался бывший студент. — Сами до всего…

Они говорили тихо, иногда даже переходя на шёпот — жилой вагон спал.

— О, это сейчас здесь пусто и грустно, — Женя поправила на голове шапочку с красным крестом… даже не шапочку — а глухой колпак, как у каких-нибудь кармелиток, скрывавший и волосы тоже. — День — два… И почти что фронт! Раненые! Уж тут скучать некогда, работы много.

— Да, скоро уже… — рассеянно заметил Бердников. — Думаю, где-нибудь в Резекне встанем. Или чуть дальше. Но, в Ригу точно не пойдем — там фронт слишком близко.

— А жаль! — сестричка неожиданно вздохнула. — Мы как-то до войны ездили в Ригу. Как славно там было гулять! Старинные дома, церковь, собор… Дом Черноголовых… Да, нынче немцы там рядом! Господи… сколько воюем уже.

— А сколько раненых может приять поезд? — поинтересовался доктор.

Женечка улыбнулась:

— Насколько знаю, рассчитан на двести пятьдесят. Но, у нас гораздо больше бывает! Всех заберем, всем окажем помощь… А потом сдадим в госпиталь!

— А куда?

— Как когда… Когда — в Москву, а когда и в Петроград. Как скажут. Где линия посвободней.

— Всё потому, что Московско-Виндавская железная дорога — однопутная, — пояснил санитар. — Вот и стоим часто. Повсюду разъезды! Стрелочники тут — главные люди.

— А я видел одного такого, сегодня, — вспомнив, Иван Палыч вдруг улыбнулся. — Мы даже перекинулись парой фраз… Забавный такой… И, кажется, далеко не дурень. Здраво так рассуждал. Кстати, а что это за квадратные фонарики повсюду на путях?

— Квадратные фонарики? — Бердников приподнял брови. — А, такие коробочки с «глазом»! Это флюгарки. Показывают, в какую сторону переведена стрелка.

— Понятно… А о людях что скажете? Ну, о коллегах?

— А люди у нас, Иван Палыч, разные! — тихонько рассмеялся бывший студент. — Ну что? Пойду, пройдусь, гляну…

— А мы — чуть погодя… — сестричка милосердия опустила пушистые ресницы. — Верно, господин доктор?

Дождавшись, когда санитар уйдет, девушка вдруг заглянула собеседнику в глаза и понизила голос:

— Вот, вы про людей спрашивали… Был тут до вас хирург… Звали его… А, впрочем, неважно… Так вот, он почти всех калеками делал!

— Как это? — удивился Иван Палыч.

— Ампутация, — Женечка сверкнула глазами. Кажется, синими… Нет! Голубыми! Хотя, здесь, в полутьме, не особо-то и разглядишь.

— Знаете, у нас ведь тоже отчёты… как везде, — шепотом продолжала сестричка. — Сколько приняли раненых, сколько операций, сколько умерло в пути… Если много умирает — для статистики плохо. Ну, вы понимаете…

— Вполне, — Иван Палыч кивнул на полном серьёзе. — Легче оттяпать, чем лечить. Возиться дольше… да и — вдруг сепсис?

— Вот именно… Имейте ввиду, вас будут заставлять! Статистка — она чревата… Не только в нашем поезде так — везде. Отчёты важнее людей! Страшно!

Женечка неожиданно улыбнулась:

— Напугала вас? Прошу простить…

— Пустое!

— А знаете, я слышала, будто у французов… или у англичан… полевым хирургам даже пилы для ампутаций иметь запрещено! Чтоб калек не плодили.

* * *

После дежурства поспать так и не удалось. Начмед и все его подчиненные бегали, как оглашенные — готовили операционный вагон к приёму раненых.