Они распрощались — больше говорить было не о чем. Да и не хотелось. Вышли из мастерской. Нужно было возвращаться в санитарный поезд, в чьих недрах открылась такая тайна. Сколько их еще было?

* * *

Завьялов стоял на улице. Темная морозная ночь окутала округу, но хирургу холодно не было. Напротив, всего распирала огненная ярость и злость. Еще и ушибленная скула саднила.

— Вот ведь гад… вот ведь… — шептал он, всматриваясь куда-то во мрак. — Гаденыш! Я тебе за свой позор… я тебе…

В руке что-то блеснуло.

— Кулаками махать вздумал! Вот ведь гад… вот ведь… ну ничего… еще не конец…

С этими словами он глянул на скальпель, покоящийся в руке. Ухмыльнулся. И спрятал руку за спину, продолжая вглядываться во мрак.

Глава 16

Нанесенная обида душила Завьялова, отшибала мозги, звала к безумству! Не так ныла скула, как униженное самолюбие, опущенное ниже плинтусов. Негодяй! Мальчишка! Да как он посмел! Вот так вот, при всех… Не-ет! Просто так это оставить нельзя… да и вообще, давно пора избавиться от этого молодого хлюста.

Да, да, избавиться! Только не самому, нет…

При всех своих недостатках, Степан Григорьевич все же дураком не был, и вот сейчас, немного остыв, тут же убрал скальпель. Ну, пырнёт он коллегу, словно какая-нибудь дешевая шпана из подворотни. И что дальше? На кого подумают? А на него же, на полевого хирурга Завьялова! На кого ж еще? Эти, Женя и Сверчок, видели весь ход ссоры, они и дадут показания. Тем более, Арбатов, тот, сыскной, с жандармами до сих пор в поезде, в штабном вагоне — сопровождают ценный груз до Великих Лук. Ещё двоих жандармов Арбатов запросил уже здесь, в Ржеве-Балтийском.

Так что, если что не так — тут же под белы рученьки и возьмут! Нет, тут по-другому надо, хитрее.

Есть люди… Ничего… Поквитаемся…

Перепрыгивая через рельсы, словно молодой застоявшийся конь, Степан Григорьевич подлез под вагонами стоявшего на путях состава и оказался, наконец, на перроне. Длинное вычурно-красивое здание вокзала, не так давно подновленное и выкрашенное в фирменный зеленовато-серый цвет с темно-оливковыми фесками. Слева от вокзала возвышалась громада водонапорной башни, за которой виднелся потный круг.

Смеркалось. На платформе зажглись фонари, появились люди — видать, ждали поезда. Тут и там прохаживались офицеры и солдатики с воинского эшелона. Курили, забегали в буфет, флиртовали с размалеванными женщинами, в принадлежности коих к определенному кругу у Завьялова не было никаких сомнений. Давно был при поезде. Много чего и кого знал.

— Здравствуй, Фелисия! — оглянувшись по сторонам, хирург подошел к долговязой девице, курившей у самых дверей вокзала. Усмехнулся:

— Вижу, клиент не идет!

— О, Степан Григореьвич! — Фелисия томно потянулась. Худущая, рыжая, с бледным, почти детским лицом, щедро усыпанным веснушками, она чем-то напоминала облезлого после долгой зимы лисенка. Но, держала себя, да… Шляпка, синее модное пальто из дешевой лодзинской ткани, горжетка… кошачий мех… явно выдаваемый за какую-нибудь шиншиллу. Как папироска… явно дешевая, но с шиком вытащенная из дорогой цветной пачки… Типа «Герольд» или «Фамоз» или что-нибудь еще из престижных марок фабрики «Лаферм» или «Саатчи и Мангуби»…

А как он курила! Ах… Чуть отставив левую ножку назад, с придыханием и загадочно томным взглядом «фамм рафинирЭ».

Но, дым, дым! Кисловато горький, от которого, говорят, даже дохли комары! Да уж, папироски… Какие-нибудь «Тары-Бары» или «Тройка» три копейки за десять штук.