Жидкость эту Антон не узнал. Зато бочонок, откуда ее зачерпнули, на сей раз распознал доподлинно. Что-то ухнуло в желудке, стремительно рвануло к горлу, и, прежде чем успел перекрыть рот рукой, могучий фонтан плесканул прямо в участливое лицо.

Голова Антона закружилась, и он бессильно откинулся на печи.

Сквозь туман доносилась до него перепалка между дядей Митяем и каким-то Фомичевым, умолявшим того отпустить людей в поле.

— Трактористов отдай! — Не отдам. Людям отдых треба. Вот еще денек-другой, а тогда уж разом, кагалом навалимся. — Хоть студентов верни, — простонал Фомичев. — Споим, потом отвечать перед районом придется! — Все люди как люди, а студенты — нет? День Никиты, он для всех светлый праздник. Сказано — через два дня выйдем. Стал быть, выйдем. Наверное. Лучше о себе подумай. Ведь ты, Петруха, неплохим баянистом начинал. А теперь во что выродился? Ни тебе здрасте, ни выпить. Совсем от людей оторвался. Все-таки власть, она портит. Иди с глаз моих! Бессильно матерясь, Фомичев выбежал из избы.

* * *

Но вечером случилось нехорошее. Непомнящий и Листопад отправились в сельский клуб на танцы. Разохотившийся Вадичка от полноты чувств ущипнул за задницу полную барышню, оказавшуюся невестой одного из трех братьев Плеве — неоднократно судимых хулиганов, наводивших страх на округу. Братаны тотчас примчались в клуб и Вадичке, само собой, незамедлительно "выписали" по физиономии. А поскольку Листопад попытался их успокоить, "наварили" и ему. Драка выдалась нешуточной. Иван, хоть и был могуч, но оказался один против трех верзил, — заваривший бучу Вадичка быстренько из клуба свинтил. Братья принялись крепко теснить Ивана, так что он едва успевал отмахиваться от летящих ото всюду ударов. Силы стали покидать его. И тогда Иван обхватил за шею старшего из братьев, закрылся им, как щитом, вцепился зубами ему в нос и, подобно бульдогу, пережевывал до тех пор, пока попавшийся в лапы, а вслед и остальные братья не запросили пощады. Впрочем к тому времени нос уже безвольно покачивался на последних хрящах. Так что пострадавшего пришлось срочно везти в районную больницу.

* * *

На следующее утро председатель колхоза товарищ Фомичев, осатаневший окончательно, самолично загрузил изможденных, поблевывающих студентов в брезентовый свой УАЗик и, нещадно матерясь, повез в дальнее отделение — от греха.

— Оно хоть и никудышное, но картоха уродилась. Да и от наших алкашей подальше. А то ведь сопьетесь или братовья Плеве в отместку ребра переломают. Они у нас такие, — задорные, — бормотал Фомичев, в то время как обессилевшие студенты вповалку дремали на заднем сидении. — Ничо. Запрячу и никому не скажу, куда. Может, и пронесет. УАЗик основательно тряхнуло на ухабе, и над председателем нависла всклокоченная голова Непомнящего. Под глазом набух матерый фингалище, нижняя губа отвисала, словно надорванная башмачная подошва. — Ты кто? — спросила голова, густо срыгнув. — Иван Пихто. Председатель колхоза имени товарища Лопе де Вега. Фамилия моё Фомичев. Слышал или вовсе ничего не помнишь? — Про Лопе де Вегу слышал, — подтвердил Вадичка. — Что-то из эпохи Возрождения. Кстати, к вам-то он каким боком? — А таким, что в семьдесят шестом почин прошел: увековечить сорокалетие испанской революции. Многих тогда переименовали: кого в Мату Залку, кого еще как. А нас вот — в Лопу. Районный секретарь в то время больно подкованный попался. Решил почему-то, что Лопе де Вега заместитель секретаря Испанской компартии Долорес Ибаррури. Вадичка натужно гоготнул: — Чего? Не нашлось кому объяснить? — Угу! Ищи дураков секретарю райкома объяснять. Огогошеньки! А раньше не хуже людей были — "Пролетарский маяк".