|
— Если бы все нищие, которые утверждают, что они там побывали, говорили правду, Бедлам должен был бы быть размером с Вестминстер-холл. — Каким образом там оказался твой клиент? — Он действительно скорбен умом. На него нельзя смотреть без содрогания. Я хочу попросить Гая осмотреть мальчика. Может быть, он сумеет разобраться в причинах странного недуга, поскольку мне сие недоступно. — Значит, доктор Малтон — знаток в душевных болезнях? — с неподдельным интересом спросил Роджер. — Вовсе нет, — поспешил я успокоить товарища. — Но он практикует почти сорок лет и за это время сталкивался с самыми разными болезнями. И он очень хороший врач — не чета тем коновалам, которые знают лишь слабительное да кровопускание. Страх нашептывает тебе, что у тебя может обнаружиться падучая. Но такие же симптомы могут быть вызваны сотней других причин. Кроме того, у тебя ни разу не было даже намека на припадок. — Видел я такие припадки. Ими страдал один из моих клиентов. Как-то раз он повалился прямо у меня в конторе и принялся в корчах кататься по полу. Изо рта у него шла пена, а от глаз остались видны одни только белки. Роджер потерянно потряс головой. — Жуткое зрелище, доложу я тебе. И эта напасть приключилась с беднягой, когда он уже был не первой молодости. — Эта страшная сцена, которую ты видел, и заставляет тебя воображать всякие ужасы. Не знай я тебя как умного юриста, назвал бы нытиком и дураком. — Может, так оно и есть, — усмехнулся Роджер. Желая отвлечь друга от мыслей о собственной болезни, я рассказал ему про уличного проповедника, что стоял на Ньюгейте, суля реки крови. — Может ли человек, который возвещает подобные вещи, быть хорошим христианином? — спросил я. — Даже несмотря на то, что в следующую минуту он уже разливался соловьем о сладости спасения. Роджер покачал головой. — Мы живем в сумасшедшем и злом мире, Мэтью. Mundus furiosus.[11] Это мир, в котором все против всех, а молитвы наполнены и ненавистью, и злостью. Радикалы предсказывают конец света, потешая одних и смущая других. Роджер посмотрел на меня с печальной улыбкой. — Помнишь, в юности мы читали о глупости торговли индульгенциями, о бесконечных церемониях и мессах на латыни, которые не позволяли обычным людям понять смысл посланий Иисуса? — О да, мы тогда были завзятыми книгочеями. Вспомнить хотя бы книги Хуана Вивеса, писавшего о том, что христианский правитель может положить конец безработице, поощряя общественные работы, строительство больниц и школ для бедных. Но мы тогда были молоды и полны мечтаний, — с горечью закончил я. — Мечтаний о христианском обществе, живущем в добре и гармонии. — Роджер вздохнул. — Ты гораздо раньше меня понял, что все вокруг прогнило. — Я тогда служил у Томаса Кромвеля. — А я всегда был настроен более радикально, чем ты. Он повернулся ко мне. — И все же я по-прежнему верю в то, что государство и церковь, не будучи намертво связаны с Папой Римским, могут быть превращены в нечто хорошее и глубоко христианское, несмотря на продажность наших властителей и всех этих новых фанатиков. Я ничего не ответил. — А ты, Мэтью? — спросил Роджер. — Во что ты веришь сегодня? Ты никогда не говоришь об этом. — Я и сам не знаю, Роджер, — тихо признался я. — Нам сворачивать. Давай сменим тему разговора. Улицы здесь узкие, дома — совсем близко, а наши голоса слышны далеко. |
