|
Иди и поужинай. Но сначала принеси нам пива. — Да, сэр. Пирс поклонился и вышел. Я взглянул на Роджера и с удовольствием увидел на его лице чувство глубочайшего облегчения. — У меня нет падучей! — ликуя, сообщил он. Гай тонко улыбнулся. — Самые странные вещи могут иметь простейшее объяснение. Я всегда предпочитаю начинать с поисков самого простого объяснения, которое, как учил нас Уильям Оккам,[12] чаще всего и является истинным. Поэтому я начал с осмотра ног мастера Эллиарда. — Он заставил меня стоять босым, измерил мои ноги, а потом уложил на кушетку и принялся сгибать и разгибать их. Должен признаться, я был удивлен. Я ехал сюда, рассчитывая узнать диагноз, основанный на анализе мочи… — Однако это нам не понадобилось, — с видом триумфатора улыбнулся Гай. — Я обнаружил, что правая стопа мастера Эллиарда заметно заворачивается в сторону левой, а причина этого состоит в том, что левая нога слегка длиннее правой. Этот дефект формировался годами, а спасением от него является специальный башмак с деревянной вставкой, который исправит походку. Я велю юному Пирсу изготовить такой для вас. У него очень умелые руки. — Не могу выразить вам всей глубины моей благодарности, сэр, — с искренней теплотой проговорил Роджер. В дверь постучали. Вернулся Пирс с тремя оловянными кружками на подносе, который он поставил на стол. — Давайте выпьем за счастливое избавление мастера Эллиарда от падучей. Гай взял стул и подвинул второй Роджеру. — Роджер подумывает о том, чтобы собрать по подписке деньги на организацию больницы, — сообщил я Гаю. Гай грустно покачал головой. — Больницы крайне нужны этому городу. Это был бы добрый и глубоко христианский поступок. Возможно, и я смогу чем-то помочь, посоветовать? — Это было бы очень благородно с вашей стороны, сэр. — Роджер до сих пор разделяет идеалы Эразма, — сказал я. Доктор кивнул. — Я тоже когда-то изучал труды Эразма. Они пользовались большой популярностью, когда я впервые приехал в Англию. Мне казалось, что в его рассуждениях о чрезмерном богатстве церкви и о ее излишней приверженности внешним церемониям что-то есть, но большинство моих собратьев, монахов, так не считали, утверждая, что его пером водила легкомысленность. Лицо Гая потемнело. — Возможно, они были более прозорливы, чем я, и уже тогда предвидели, что разговоры о реформах рано или поздно приведут к разрушению монастырей и всему, что последовало за этим. И ради чего? — с горечью спросил он. — Ради того, чтобы восторжествовали жадность и страх. Речи Гая в защиту монахов заставили Роджера почувствовать неловкость. Я перевел взгляд с одного на другого. Гай в душе по-прежнему оставался католиком, Роджер раньше был радикальным сторонником реформ, но потом стал умеренным, а я находился даже не между ними, а вообще в стороне, особняком. Довольно одинокое местечко. — У меня есть еще одно дело, в связи с которым я хотел попросить у тебя совета, Гай, — решил я сменить тему. — Это случай, связанный с психическим расстройством на религиозной почве или, по крайней мере, похожий на него. Я рассказал ему историю Адама Кайта. — И вот, Тайный совет взял да и упрятал его в Бедлам — с глаз долой, из сердца вон, — заключил я свой рассказ. — Родителя парня хотят, чтобы я вытащил их сына оттуда, но мне думается, что это не самая лучшая мысль. — Мне известно о случаях навязчивой влюбленности, — задумчиво протянул Роджер, — но навязчивая религиозность… О таком я не слышал. |
