И ничего личного в этом не было бы.
Затем подумал о блондинке-американке и о том, чем мужчины развлекаются в тюрьме. Все их силы, все чувства были сконцентрированы на сугубо телесных ощущениях при этом акте, словно то, что в это время происходит в мозгу, не имеет вообще никакого значения. Беглец прекрасно сознавал, что сейчас легко может пойти на то, чем многие занимались в тюрьме: минута или чуть больше трудов и кряхтения, затем некоторое облегчение. Но сейчас рядом была молодая женщина, хотя и давно умершая. А Джорджио Браманте был нужен именно реальный, телесный контакт — его он ценил превыше всего.
Ему очень многое было нужно.
Изгой вдруг задышал часто-часто, коротко и болезненно. Глаза начало покалывать.
Теперь ему достаточно стало только подумать об этом, чтобы начался приступ. По всем признакам, он будет таким же сильным, как в последние дни. В голове опять возник глухой гул, потом в виски словно вонзилось нечто очень острое, причиняющее страшную боль. Руки начали дрожать, все тело затряслось, да так сильно, что он расплескал остатки этого мерзкого остывшего кофе, когда попытался поставить стаканчик на землю.
Идиотское пирожное отлетело в угол, отброшенное судорожным рывком руки. В темноте его потом обязательно найдут крысы. Браманте уже было наплевать. Он просто откинул голову, стиснул зубы и отдался на волю яростного приступа.
Видимо, это все-таки сумасшествие. То, на что намекала в больнице врачиха. Может, также и комплекс вины, добавила однажды, после чего он прекратил визиты к ней.
Психиатры не верят в «барабашек», невидимых демонов и духов, которые могут пытаться достичь своих целей, действуя через посредство обычного человека. По словам отчаявшихся, их сознанием овладевает нечто потустороннее и помогает, как, например, в его случае, выяснить судьбу близких.
Он не был уверен и в том, что сам верит в духов, но в такие минуты, как сейчас, это не имело никакого значения.
Беглец плотно зажмурил глаза, заскрежетал зубами. По лбу тек пот. Браманте видел, как перед мысленным взором встает картинка, и попытался этому воспрепятствовать, хотя знал, что все его усилия напрасны.
После минутного — или секундного, или на это ушел целый час? — сопротивления изгой открыл внутренний глаз и вновь обнаружил себя на месте, которое никогда его теперь не покидало: на площади, созданной гением Пиранези на Авентинском холме. Снова стоит на коленях, вытянув шею, тело натянуто как струна, а глаза готовы лопнуть от напряжения, пока он отчаянно старается разглядеть нечто через замочную скважину в воротах дворца мальтийских рыцарей.
В ушах звучал голос Алессио. Теперь он был старше и полон эмоций, которых его отец никогда раньше не замечал. Решительности. Ненависти. Холодной и издевательской отстраненности.
— Неужели ты не видишь? — спрашивало это юное-старое воображаемое создание.
Беглец не отвечал. Какой смысл разговаривать с призраком?
— Ну? — Голос показался более громким, жестким. — Или ты опять думаешь только о себе, Джорджио? Кто у тебя там следующий в твоем списке? Скелет, что лежит в углу?
Изгой не имел понятия, сколько все это продолжалось. Когда же все кончилось, когда мышцы наконец расслабились, а челюсти, онемевшие от боли, удалось разомкнуть, Браманте со стыдом обнаружил, что обмочился. Он встал, радуясь только тому, что сейчас на нем не костюм спелеолога, стянул джинсы и трусы, ополоснулся ледяной водой из ведра, что принес с собой, а потом надел последнюю чистую пару белья и запасные джинсы.
Грязное он бросил в угол, подальше от алькова Валерии. Затем сел, взял кофе, новое пирожное, стал есть и думать.
— Нет, — затворник посмотрел на кости давно умершей женщины, — ничего я там не увидел.
Покончив с едой и питьем, он достал маленький цифровой фотоаппарат, который три недели назад украл у китайского туриста, бродившего вокруг Пантеона, и начал просматривать снимки. |