|
Думаю, после того, как я уеду из клиники, мне придется сесть на жесточайшую диету, но пока вкусная еда перебивает у меня тягу к водке. За едой я продолжила свои размышления о сочувствии. Сочувствие, сопереживание, сострадание, эти слова в «Рэнч» употребляются постоянно, что и понятно. Ведь алкоголик или наркозависимый человек, как правило, теряет эти качества начисто. Ты сам отсекаешь от себя чувство сострадания к другим людям, как нечто совершенно ненужное и обременительное, а чтобы притупить в своем сознании все то плохое, чем ты занимаешься, набрасываешься на спиртное и всякие таблетки. Желание забыться и забыть все – вот что тобой движет в первую очередь. «Пожалуй, надо будет завтра рассказать Фай о том, как во мне неожиданно проснулось сочувствие к незнакомой девушке, которую подселили к нам в палату», – подумала я. Фай страшно любит такие вещи.
– Привет. Я подняла глаза и увидела Лиззи, свою соседку, чья кровать стоит рядом с моей. Она присела за стол с подносом, на котором стояла тарелка с супом и еще одна с какой-то зеленью. Волосы, как всегда, блестят, превосходный золотистый цвет, прекрасное осветление, модная короткая стрижка. Похожа на такую красивую фарфоровую куклу, но бог мой! – сколько же усилий она для этого прикладывает. Ее лицо почему-то производит на меня такое впечатление, будто над ним поработал какой-то скульптор-психопат, пребывающий под сильным влиянием Пикассо. Она приехала в «Рэнч», чтобы избавиться от своего пристрастия к еде. Честно, я удивилась, увидев ее в столовке. Как по мне, так это все равно что заявиться в бар, вся стойка которого усыпана дорожками из кокаина. – Ну, как ты сегодня? – поинтересовалась у меня Лиззи. – Пока все идет нормально. Спасибо, Лиззи, – ответила я. Интересно, помнит ли она, как я тормошила ее минувшей ночью, пытаясь перевернуть на другой бок, потому что она храпела так громко, что наверняка разбудила всех койотов, обитающих в округе. – Выглядишь ты сегодня гораздо лучше. Глаза вон сверкают. Впрочем, они у тебя всегда блестят, – добавила она поспешно. – У тебя красивые глаза, Электра. – Спасибо, – снова поблагодарила я соседку, уминая свою энчиладу и чувствуя себя при этом очень виноватой, потому что Лиззи уставилась на энчиладу таким звериным взглядом, что, пожалуй, могла бы и убить всего лишь за один крохотный кусочек. – А как твои дела? – О, у меня пока все идет очень хорошо. Вот уже сбросила двенадцать фунтов за то время, что я здесь. А впереди ведь еще целых три недели. Думаю, Кристофер меня не узнает, когда я вернусь домой! Кристофер – это муж Лиззи. Какой-то голливудский продюсер, у которого, как во всех подробностях поведала мне Лиззи, есть один грех, присущий большинству женатых мужчин: любит ходить налево. Почему-то Лиззи абсолютно уверена в том, что если она похудеет на двадцать фунтов, то ее муж откажется от своих любовных похождений. Но, во-первых, она совсем даже не толстая; а во-вторых, трудно понять, что в этой женщине осталось от нее самой. Ведь она столько раз подвергала себя самым разным процедурам косметической хирургии, тут урезать, тут отщипнуть, а тут сделать лифтинг и прочее. Неудивительно, что после всех подтяжек кожа на ее лице натянута, словно на барабане. Лично я очень сильно сомневаюсь в том, что Кристофер превратится в примерного семьянина. И вообще я считаю, что Лиззи подсела не столько на еду, сколько на собственного мужа, желая угодить ему всеми возможными и невозможными способами. – Сколько тебе еще осталось? – спросила она у меня. – Неделя, а там прости-прощай, «Рэнч». – Ты молодец, Электра. Ты справилась. А я ведь видела здесь много таких, кому это не удалось. |
