Домработница сказала:

— Как же, держи карман шире! У нас воспаление самолюбия…

И, махнув рукой, исчезла в кухне.

После ухода ребят Толя с полчаса просидел у себя в комнате. В углу стоял постылый велосипед. Духовое ружьё висело на стене. Клякса спала на диване, быстро-быстро перебирая во сне лапами.

Из окна видно было, как по бульвару, шагая рядом, шли четверо Толиных гостей. Вася размахивал руками и что-то доказывал; Соня, разбежавшись, прокатилась по ледяной дорожке, потом толкнула Петю Новикова в снег, навалилась сверху и они, смеясь, забарахтались в сугробе.

Толе стало обидно и одиноко сидеть в своей комнате. Сперва он решил не думать о том, что с ним произошло, но это никак не получалось. Сейчас было бы хорошо совершить какой-нибудь поступок, чтобы доказать им всем, что он вовсе не такой, как они о нём думают.

Он выходит, например, к доске и говорит учителю:

— Николай Иванович, можно — я вам отвечу сейчас по физике?

И тут же начинает писать на доске очень красивым, крупным, круглым почерком все законы и формулы.

— Позволь, Кравцов, — останавливает его изумлённый учитель, — этой формулы я что-то не припомню.

— Возможно, — отвечает Толя. — Ведь эту формулу я сам сочинил сегодня утром.

— Прекрасная формула! — восхищается физик. — Великолепная формула. Поздравляю тебя, Кравцов, с научным открытием. Пожалуй, тебе следует заняться созданием нового искусственного спутника. Тем более, что у тебя есть для этого дела собака лайка…

Разгорячённый этой воображаемой картиной и даже почти поверив в неё, Толя вскочил со стула и беспокойно прошёлся по комнате.

Клякса проснулась на диване, сладко, по-старушечьи, зевнула во весь рот и, соскочив на пол, затрусила к своему хозяину.

Толя погладил её по горбатой спине и тихо спросил:

— Полетишь, Клякса?

Потом осмотрел комнату, словно вернувшись сюда сию минуту, и тяжело вздохнул.

— Никуда ты, дура, не полетишь…

За стеной на постели лежала Анна Петровна.

Она слышала, как хлопнула входная дверь — ушли ребята, как сын прошёл к себе и затих.

За то время, что Анна Петровна просидела в углу на диване с вязаньем в руках и слушала друзей сына, она обо многом успела подумать и многое вспомнила.

Когда-то, давным-давно, она ведь тоже была пионеркой, и тоже сидела на сборах, и так же яростно набрасывалась на прогульщиков, лодырей и шалопаев. А теперь Анна Петровна горестно слушала, как ребята честили её собственного сына.

Сперва она хотела вступиться за него, по материнской привычке, но почему-то не посмела. Когда его ругали взрослые — муж, учителя, директор школы, — у неё всегда хватало сил и решимости хоть в чём-нибудь противоречить им, выискивая оправдания.

Нынче же, именно потому, что поведение Толи обсуждали его сверстники, Анна Петровна сидела молча, съёжившись в углу дивана.

Сын стоял посреди комнаты, свесив длинные праздные руки, тупо уставившись в пол, и изредка молол постыдную чепуху, — всё это было мучительно.

Господи, ведь это же её сын, двенадцать лет её жизни!..

И в голове её мелькнуло, как много лет назад — ему, кажется, было года три, — Толя стоял на кровати и бросал на пол резинового зайца; он бросит, а она нагнётся и поднимет: он снова нарочно уронит, а она снова, смеясь, поднимет. И старая нянька, поглядев на это, сказала:

— Ох, Петровна, Петровна! Гляди, дорогонько тебе встанет этот зайчишка!..

Толя вошёл в комнату матери, когда она уже лежала с сухими открытыми глазами.

— Мама, ну чего ты? — севшим от долгого молчания голосом спросил Толя. — Мама, перестань, пожалуйста…

Анна Петровна молчала.