— Попить дай, а?

Не отвечая, она отошла к пленникам, развязала медноволосого «папаню».

— Дай ему попить, — мотнула головой в сторону лежавшего мужичонки, — и перевяжи.

Поскольку в драке медноволосый участия не принимал, то и досталось ему меньше остальных — несколько синяков и ссадин, полученных при падении с коня, не в счет. Он, кряхтя, выпрямился.

— А чем? Чем перевязать-то?

— Рубашкой. Выбери, чья почище, — сама вернулась к лошадям и, собрав седельные сумки и фляги, потащила их поближе к Джедаю.

— Э-э! — немедленно среагировал чернобородый. — Ты че эт делаешь?! А ну положь на место!

Отвечать ему Лесли не сочла нужным. Присела, скрестив ноги, рядом с Джедаем и принялась вытряхивать сумки пленников. Обнаружив запасную рубаху, швырнула медноволосому:

— Эй, Рыжий! Возьми для перевязки.

Ничего интересного в сумках не оказалось, разве что завернутая в чистую тряпицу горбушка хлеба и патроны. Ну правильно, когда едешь по такому пустяковому делу, как впятером налететь на чужаков-маркетиров, отобрать все их имущество и изнасиловать женщину, припасы ни к чему.

Когда Лесли принялась укладывать трофейные патроны в пластиковую коробку, в которой обычно их держала, чернобородый снова подал голос:

— Эй, ты че творишь? Мужик, ну скажи ты ей!

Она предостерегающе взглянула на Джедая: «И думать не смей!» — и заметила, что он выглядит словно не в своей тарелке.

Присев на корточки, спиной к пленникам, спросила тихо:

— Ты чего? Ранен?

— Нет, — поморщившись, качнул он головой. — Чужие вещи… я понимаю — но неприятно как-то, — похоже, в нем некстати проснулось чистоплюйство.

— А ты думаешь, если бы по ихнему вышло, они бы нам что-то оставили? — жестко спросила Лесли.

Он снова болезненно поморщился.

— Я же говорю — я понимаю…

Медноволосый подошел, опасливо косясь на гревшихся на солнышке собак.

— Я… это… уже. Их тоже перевязать? — кивнул на остальных пленников.

— Обойдутся. Пойдем, я тебя снова свяжу.

В самом деле — если мужичонка с седой щетиной без перевязки мог истечь кровью, то простреленная нога и ножевая рана на плече у вожака, несколько засевших в руке дробин у хозяина рыжей кобылы и вывихнутая рука у мужчины в серой куртке вполне могли подождать до ночи.

В одной из фляг оказался самогон, в остальных — вода. Сами фляги были кожаные, препаршивой выделки — в таких вода быстро протухает. Поэтому Лесли брать их не стала, самогон же перелила в собственную флягу, сделанную из пластиковой бутылки.

Демонстративно напоила трофейной водой собак — налила им полную миску. Покосилась на пленников — они жадно смотрели, как собаки лакают, как отходят от миски с мокрыми мордами; чернобородый даже губы облизнул, но не сказал ни слова.

Снова он начал выступать, когда Лесли велела Джедаю перегрузить все мешки с волокуши на буланого, сама же расседлала кобылу, сложила в кучу два седла, седельные сумки и пустые фляги и обильно плеснула сверху самогоном.

— Эй, ты че? — спросил он почти испуганно.

Глядя ему в глаза, Лесли достала из кармана зажигалку, щелкнула ею и наклонилась.

— Ты че, гадина, творишь? — отчаянно заголосил чернобородый. — Совсем охуела?! Мужик, уйми ее, уйми по-хорошему! Ты че-о-о!

Голубой огонек пробежал по верхнему седлу, и через минуту оно уже горело, коробясь и испуская вонючий черный дым.