— Как?!

— С ужасом! С жалостью этой твоей поганой! — все-таки достал, заставил рявкнуть! — Я выжила — понимаешь, выжила! И это самое главное, и обо всем остальном я думать больше не хочу! — стиснув зубы, с остервенением пнула каблуками коня, так что он рванул в галоп, и снова перешла на рысь лишь через сотню ярдов.

На сей раз Джедай догнал ее не скоро. Поравнялся, тронул за колено.

— Лесли…

Изданное ею в ответ рычание было достаточно выразительным — рука сразу же убралась.

— Скажи, а когда я к тебе прикасаюсь, тебе это бывает неприятно? — осторожно спросил он.

— Было б неприятно, руки бы давно переломала, — огрызнулась Лесли. — Ну, чего тебе?

— Я просто хотел сказать, что теперь мне многое понятно.

— Что тебе понятно?

— Почему ты иногда бываешь такой… словно всему миру и себе самой стремишься показать, какая ты жесткая и безжалостная. Хотя на самом деле ты добрая — я-то знаю.

— Ну уж прям! — примирительно буркнула Лесли. Ладно, хочется ему в это верить — пусть верит.

Кобылу и гнедого Лесли отпустила на следующее утро, предварительно вытащив из-под рыжей шкуры засевшую там дробинку и смазав рану бальзамом из сосновой смолы с кукурузным маслом. Помазала и порез от мачете на боку гнедого — конь не виноват, что ему достался такой хозяин.

Сняла уздечки, хлопнула гнедого по заду — лошади затрусили вверх по склону. Найдут ли они дорогу домой, забредут ли в другой поселок или прибьются к диким мустангам — это уж теперь как судьба решит.

Остальных коней она отпустила тем же вечером. Поначалу хотела подождать до завтра, но, спешившись после целого дня в седле и с трудом, враскоряку сделав несколько шагов, Джедай взвыл:

— Не, ну это не жизнь! Может, ну их к черту, этих лошадей — пошли пешком, как раньше?!

У Лесли тоже с отвычки болели все кости, но было очевидно, что ему досталось куда хуже, поэтому спорить и возражать она не стала.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

К океану они вышли в июле. Сначала издали, с хребта увидели ослепительно отблескивающую в лучах заката бескрайнюю водную гладь, а через день вышли и к самому берегу.

Лесли океан не понравился — не понравился ни его запах, ни соленая вода, от которой все тело казалось грязным и липким. Зато Джедай был в восторге и вел себя как мальчишка — подпрыгивал в пене прибоя, кружился с покрытым солеными брызгами лицом и кричал: «Добрались, добрались! Ты чувствуешь, как пахнет морем?!»

По мнению Лесли, пахло гнилыми водорослями, но портить ему настроение она не стала — как могла, улыбалась. В конце концов, они действительно добрались.

Дальше они двигались по вылизанной волнами полосе вдоль воды. Джедай по несколько раз в день купался, звал с собой и Лесли, но она отказывалась. Искупавшись, валялся на песке и носился босиком по мелководью в компании восторженного Дураша. Голенастый, тощий и внешне неказистый, в такие минуты песик преображался, становясь воплощением изящества. Казалось, он летит над землей, едва касаясь ее кончиками лап.

Остальные собаки старались держаться от океана подальше, даже лапы в нем не мочить лишний раз. Как и Лесли, они предпочитали купаться в пресной воде и отводили душу, лишь натыкаясь на впадавшие в океан ручьи — вот в них можно было и поплескаться, и напиться вволю.

Через десять дней на пути встретился поселок.