Гай в больших отцовских башмаках один выбежал встречать сестру. Мальчик схватился за уздечку Кловер, на его глазах сверкали слезы, хотя он и пытался держаться как мужчина. Остальные дети, босые, толпились в дверях, выкрикивая приветствия.

– Ты вернулась! Вернулась! – кричали Эмили и Женевьева, пританцовывая от радости, а Эдуард, держась за юбку Эмили, звал:

– Пресси! Пресен! – таким пронзительным голосом, что испуганные куры принялись тревожно кудахтать.

Импрес услышала куриное кудахтанье с облегчением. Она разрешила резать кур только в случае крайней необходимости, потому что на яйцах они могли продержаться дольше.

Импрес соскочила с Кловер и крепко обняла Гая, а затем побежала к дверям и прижала к себе Эмили и Женевьеву. Женевьева заплакала.

– Ты не забыла нас, – твердила она сквозь слезы. Импрес сжала ее худое личико руками.

– Успокойся, родная. Конечно, я никогда не забывала тебя. И всегда буду любить всех вас. Послушай, а я привезла тебе подарок.

Девочка улыбнулась ей, а Импрес наклонилась и взяла на руки Эдуарда. Слезы потекли у нее, когда Эдуард обнял ее и закричал прямо в ухо:

– Подарки! Подарок мне тоже!

Он так доверчиво прижался к ней, что в первый раз с тех пор, как Импрес оставила Трея, она подумала, что поступила правильно. Кто же позаботится о них, как не она? Дети нуждались в ней, старшей сестре, которая ухаживала за ними и любила их. Они нуждались в еде, которую она привезла на несколько дней раньше, чем ожидалось. Эти несколько дней значили для малышей куда больше, чем для Трея Брэддок Блэка. Она на мгновение закрыла глаза и крепко обняла маленького брата. Прощай, Трей, подумала она, мне было очень тяжело тебя покинуть.

Эдуард поцеловал ее мокрыми губами, и Импрес открыла глаза, прогнав воспоминания.

– Я привезла подарки, – радостно закричала она, и счастливый гвалт еще больше усилился.

Куры, решив, что надвигается какое то бедствие, закудахтали еще громче.

– Замолчите, а то они перестанут нестись, – твердо предупредил всех Гай. Проблема с нехваткой пищи всегда беспокоила его.

– Пускай кудахчут хоть всю ночь, – радостно сказала Импрес, целуя Эдуарда. – Все в порядке. Я привезла еду.

Внезапно воцарившееся молчание показало ей значимость того, через что она прошла, чтобы добыть деньги.

Передав Эдуарда Женевьеве, она повернулась к Гаю.

– Пойдем разгрузим лошадей. Эмили, накрывай стол и достань мамин серебряный подсвечник.

Это была единственная ценная вещь, которая не была продана, единственное, что напоминало о маме. Подсвечник был для них олицетворением надежды на лучшие времена, символом их избранности, воспоминанием о прежней жизни. Из них из всех только Эдуард был так мал, что ничего не помнил об их поместье.

Импрес сама тщательно распаковала сумки с золотом и положила его себе под кровать, затем вместе с Гаем перенесла все остальное в хижину. Пока Гай отводил лошадей в конюшню, обтирал их и кормил, Импрес вытащила еду Дети благоговейно помогали ей разложить все привезенное на открытых полках над очагом. Затем, помыв руки, Импрес и Эмили начали готовить, а Женевьева занялась с Эдуардом чтением сказок из затрепанной книжки. И в это время, когда каждый погрузился в свое дело и все наслаждались чудесными запахами бекона и пирогов, сушеных яблок и жареного картофеля, в дверях появился Гай.

Все принялись за еду, громко разговаривая и смеясь, наперебой рассказывая Импрес, как провели эти дни.

– Гай совсем раскомандовался, – пожаловалась Женевьева, и прежде, чем Гай успел раскрыть рот для ответа, она продолжила на одном дыхании: – Можно мне взять еще яблочного джема?

Импрес улыбнулась своей восьмилетней сестре, у которой копна темных вьющихся, как у папы, волос очень подходила к мальчишескому лицу и чуть вздернутому носу.