– Вы имеете в виду, что у вас нет денег, чтобы купить марки?

 – Мы отчитываемся за каждый потраченный пенс, – кивнула Кристэл. Когда выборы кончатся, мы должны по пунктам перечислить все расходы, куда ушли деньги. И можно держать пари на собственную драгоценную жизнь, что люди Пола Бетьюна будут от радости прыгать до потолка, если обнаружат, что мы превысили лимит. Точно так же, как и мы будем в лупу разглядывать его отчет, выискивая погрешность в два пенни.

 – Но вчерашний обед... – начал я.

 – За вчерашний обед платили люди, которые его ели. Местной ассоциации избирателей он ничего не стоил, – просветила меня Кристэл. Она с минуту помолчала, а потом продолжила мое образование. – Мервин и я работаем в местной ассоциации избирателей этой партии. Мы не от Вестминстера. Местная ассоциация оплачивает офис, и все, кто есть в ней, надеются на подарки и на добровольные пожертвования.

 Кристэл с одобрением относилась к тому, как все устроено. А я только смутно удивлялся, почему в палате общин, если все так тщательно отрегулировано для безукоризненного хода выборов, так много идиотов.

 Относительный покой в офисе, где толклись только семь пар ног, продолжался лишь до того момента, пока в обе двери не ворвалась толпа, взбудораженная событиями прошлой ночи. Начались бесконечные вопросы, на которые вроде бы не было ответов.

 Мервин Тэк любил такую суету. Полиция, репортеры, просто любопытные... Он с жаром приветствовал каждого. Его кандидат не только остался жив, но и совершенно очаровал всех, задававших вопросы. Оператор ТВ направлял в лицо отцу яркий прожектор и записывал на пленку искренность его улыбки. К местным газетчикам прибавились корреспонденты нескольких ежедневных центральных изданий. То и дело мелькали вспышки фотоаппаратов. Микрофоны подставлялись к каждому, едва открывавшему рот. И я играл свою крошечную роль, просто улыбался и улыбался, и был ужасно мил с каждым, и все вопросы переправлял отцу.

 Кристэл попыталась продолжать работать, но ее так прижали к столу, что ей пришлось отказаться от этого намерения. Иначе ее могло бы смыть с места, как груз с корабля. Она саркастически заметила, что едва ли было бы больше переполоха, если бы Джорджа Джулиарда убили.

 – К счастью, его не убили, – ответил я, подтягивая табуретку к ней, чтобы нам обоим закрепиться хотя бы на одном месте.

 – Он споткнулся из-за шума выстрела? – спросила она.

 – Нет, он споткнулся раньше.

 – Почему вы так уверены?

 – Потому что звук такой специальной пули приходит после самой пули.

 Она недоверчиво взглянула на меня.

 – Я учил это на уроках физики.

 – Сколько вам лет? – спросила она, изучая мое безбородое лицо.

 – Семнадцать.

 – Вы даже не можете голосовать!

 – По правде, я бы и не хотел.

 Она посмотрела туда, где отец скромностью и грацией завоевывал союзников среди журналистов.

 – Я встречала очень много политиков, – проговорила она. – Ваш отец совсем другой.

 – В каком смысле?

 – Разве вы не чувствуете его силу? Наверно, вы не можете чувствовать, ведь вы его сын. Вы слишком близки к нему.

 – Иногда чувствую. – Мне бы надо сказать, что его сила ошеломляет меня.

 – Вспомните прошлый вечер, – без паузы продолжала Кристэл. – Я сидела там, в зале, в последнем ряду. От него нам всем стало светло. Он прирожденный оратор. Я имею в виду, что, хотя я знаю всю эту кухню, он заставил биться и мой пульс. Бедный старый Денннс Нэгл.