Джейн попыталась сесть, комната поплыла перед глазами, а отбойные молотки застучали с новой силой. Полураздетая, она лежала на кровати, джинсы и трусики, измятые и кое-где порванные, валялись рядом. Глубоко внутри, в низу живота, саднило и горело, и все казалось необъяснимо влажным и липким. Женщина делала свое дело, когда Джейн отключилась. Она продолжала заниматься любовью. По ужасным ощущениям и по состоянию одежды и верхней части ног Джейн поняла, что над ней жестоко надругались. Внезапный приступ ярости смешался с терзающей болью.

Билли Бингэм был прав. Вокруг нее повсюду таилась опасность, она – бедная, наивная дура – отказывалась это замечать. Люси Мастерсон – чудесная, смешная, сумасшедшая Люси – оказалась дьяволом во плоти. Люси, которая, по словам Джули, лучше других могла присмотреть за ней… Джули! За всем этим стояла Джули! Сначала бросила ее в тюрьму, а теперь это! Черт их всех подери! Нужно вставать и убираться из этого места. Неважно куда. Сгодится все что угодно.

Сверхчеловеческим усилием Джейн еще раз попыталась сесть на кровати и свесила ноги на пол. И тут она увидела фотографии.

Они были повсюду. Стопка лежала около ножки кровати. Несколько штук были приколоты к пробковой доске, укрепленной на стене, на которой Люси имела обыкновение писать послания себе самой. Другая куча покоилась на ночном столике. Большой бледно-лиловый лист бумаги был прикреплен к лампе на расстоянии каких-нибудь двух футов от заспанных глаз Джейн. Надпись, выведенная большими красными буквами, гласила:

«Обалдеть, вот так повеселились, дорогая! Давай повторим попозже.

Люблю, Люси».

Дрожащими руками Джейн взяла фотографии. Их было так много. Отпечатки размером восемь на двенадцать отличались резкостью и великолепной игрой света и тени. То, что было изображено на них, разожгло пламя отвращения и ярости в полупроснувшейся Джейн.

Вот в нее проникали, ею овладевали. Вот вся она открыта на обозрение. Непристойнейшие вещи, которые, казалось, доставляли ей удовольствие, были запечатлены для потомства.

Ноги еле держали, когда она попыталась встать с кровати. Она испытывала жуткую слабость, не было сил, но ее питал огонь ярости, который медленно уничтожал паутину, опутавшую мозг. Сначала казалось, что это конец, конец ее жизни, что нет никакой возможности пережить весь ужас стыда, но потом эти мысли ушли в прошлое. То был водораздел.

То был конец прежней Джейн, но он же станет ее новым началом. Она сама виновата в том, что с ней произошло. Ею манипулировали, ею воспользовались – ее обманули и опозорили, но в конечном счете вина целиком ее. Она верила тогда, когда следовало быть подозрительной, прощала там, где должна была научиться ненавидеть. Была настроена оптимистично, несмотря на мудрые предостережения, и в итоге – горькие страдания. Что ж, женщины называют собственные ошибки опытом. Теперь уж она усвоит этот урок хорошенько, и никто, никто на этом свете, никогда, никогда не посмеет еще раз обойтись с ней подобным образом.

Потом, гораздо позже, будет время для мести. Но сейчас в мозгу сидела лишь одна мысль: бежать.

Она взглянула на часы. О Боже! Пять часов вечера. Она проспала всю ночь и большую часть дня.

Куда, черт возьми, податься? У нее практически нет денег, нет друзей. Господи! Если б она только послушала Билли.

Эта мысль пробилась сквозь вязкий сироп размягченного мозга. Билли поможет ей. Если бы знать, где он.

Она доковыляла до телефона и набрала номер. В «Мармоне» не знали его адреса. Нет никакой информации для Джейн Каммин. На несколько дней для Джейн Каммин была сделана броня, но она не появилась.