– Случайно не это было написано на пустом футляре от кассеты в квартире Рауля Хименеса? – спросил Рамирес.

– Убийца, должно быть, забрал кассету с собой, – ответил Фалькон. – И… Наглядный урок?

Они прошли в комнату для допросов, где все еще стояла налаженная видеоаппаратура. Рамирес вставил кассету в аппарат. Появилось прыгающее изображение в сопровождении металлической музыки. Последовала серия эпизодов, каждый продолжительностью минут пять–десять, в которых вполне обычные ситуации, такие, как вечеринка с выпивкой, обед в ресторане, барбекю у бассейна, выливались в невероятный разгул группового секса. Фальконом мгновенно овладела скука. Музыка и поддельный экстаз раздражали его; ладони снова стали влажными. Действие орфидала кончилось. Он глубоко дышал, стараясь сохранить спокойствие. Рамирес сидел, подавшись вперед и крутя на пальце кольцо. Он постоянно отпускал какие‑то замечания, ни к кому не обращаясь и время от времени присвистывая. Фалькона вывел из оцепенения последний эпизод: он вроде бы узнал ту сцену, которая воспроизводилась на экране телевизора, когда Рауль Хименес был с Элоисой Гомес.

– Не понимаю, как вы это определили, – сказал Рамирес.

– По силуэтам на экране.

Рамирес ухмыльнулся. Кассета закончилась.

– Что это еще за «Наглядный урок»? – задал он вопрос. – Если Хименес и прокручивал это в ночь своей смерти, так что с того?

– Это последний эпизод из шести. Нам указали на четвертый и шестой.

– Мы их и просмотрели.

– Значит, дело не в том, что пленку крутили в ночь убийства.

– Наглядный урок? – пробормотал Рамирес.

– Он учит нас, – сказал Фалькон. – Он видит что‑то, чего не видит никто другой.

– Меня‑то, положим, он ничему не учит, – буркнул Рамирес. – Я знаю всю эту чепуху вдоль и поперек.

– Может, в этом‑то и штука. На чем сосредоточиваются, когда смотрят порнографические фильмы?

– Ну, на том, как они это делают.

– Вот почему подобные киношки еще называют «обнаженкой». В них привлекает одно: обнаженная плоть. Тела. Их взаимодействие.

– А что же еще там есть!

– Возможно, он предлагает нам присмотреться повнимательнее. Ведь это не просто гениталии и совокупления. Мы забываем, что исполнители – реальные люди со своим лицом и своей жизнью, – рассуждал Фалькон. – Давайте повторим этот последний эпизод и на этот раз просто понаблюдаем за лицами.

Рамирес перемотал пленку. Фалькон полностью убрал звук. Они встали поближе к экрану.

– Вы заметили, как одеты актеры? – спросил Фалькон.

– Похоже, этому фильму лет двадцать, – подхватил Рамирес. – Взгляните‑ка на эти воротнички рубашек – я еще их помню.

Фалькон пытливо вглядывался в глаза и губы людей на экране, пытаясь понять, что заставило их пойти на такое. Неужели одних денег достаточно, чтобы наплевать на нравственность и целомудрие? Вот пара пустых зрачков и приоткрытый рот со стиснутыми зубами, вот рыхлое безжизненное лицо с приподнятой в усмешке губой – Фалькон содрогнулся, удрученный разворачивавшейся перед ним маленькой драмой. Да знали ли эти бедняги друг друга? Быть может, они впервые встретились в это утро, а в полдень уже…

У одной из девушек были темные вьющиеся волосы. Она ни разу не взглянула в объектив. Она либо смотрела прямо перед собой, либо опускала взгляд на поверхность стола, на который опиралась. Казалось, единственное ее желание – поскорее отстреляться.