– Родительницу, – поправила она. – Я надеялась, что мы сделаем это вместе с тобой.

Дом Тилли стоял на Мэйн‑Вест позади парковки «Пончиков по‑деревенски». Благодаря общенациональной страсти к выпечке точка эта разрасталась и распространялась быстрее прочих городских заведений, и парковочная площадка ее поглотила уже и выстроенное из известняка здание соседнего монастыря, и несколько мелких магазинчиков, и ряд эдвардианских особняков. Дом Тилли находился в пятидесяти ярдах к западу оттуда, среди красных кирпичных домиков, которые за последнее время обзавелись безобразными вывесками: «Салон Дейрдрс», «Кондиционеры Прента и Фалько».

Бывает иногда, что жестокие преступления приводят полицейских по какому‑нибудь приличному адресу, где обитают воспитанные выпускники лучших университетов. С Кардиналом раз или два случалось подобное. И все же это редкость. Убийство же Морриса Тилли было самого заурядного свойства.

Его мать впустила их в прихожую, темноватую и тесную, где пахло не то плесенью, не то ветхой материей, как в лавке подержанных вещей… Миссис Тилли оказалась маленькой, похожей на воробышка женщиной в линялом платье в цветочек, зорко вглядывавшейся в них сквозь толстые стекла очков.

Кардинал представился и представил Делорм.

– Вы миссис Тилли, мать Морриса Тилли?

– Да. Что, у Морриса опять какие‑то неприятности? Он не нарочно. Он просто не думает, что делает, понимаете? Увлекается так, что себя не помнит. И марихуана тоже сослужила ему плохую службу. Вот многие матери жалуются, что у них дети чересчур уж компьютерами увлекаются, видеоиграми там всякими, а я что угодно бы отдала, чтобы Моррис увлекся чем‑нибудь в этом роде! Он ведь, знаете, как попробовал марихуану в двенадцать лет, так с тех пор и пошло это наваждение. Но он зла никому не делает, правда‑правда! Он хороший мальчик. Парень то есть. Хотя во многом он еще мальчик. Ну а что он на этот раз натворил? Надеюсь, не очень страшное?

– Боюсь, у нас новости похуже, миссис Тилли. Присядьте‑ка лучше.

– Да, конечно, конечно. Пройдемте в гостиную.

В гостиной запах лавки подержанных вещей оказался еще гуще. Кособокая качалка, обитая коричневым винилом, пухлый диван, продранный с обеих сторон так, словно его терзали тигры.

– Может быть, чаю? Или кофе?

– Нет, спасибо. Сядьте, пожалуйста, миссис Тилли.

Слегка переваливаясь, она подошла к дивану и, побледнев теперь, как будто из нее выдернули электрический шнур, села на драный диван и покорно сложила руки на коленях.

– Боюсь, что ваш Моррис мертв, миссис Тилли. – Сердце Кардинала колотилось как бешеное. Нет, никогда он к этому не привыкнет. – Его убили.

– Убили? – Рука женщины медленно поползла вверх ко рту.

– Мне очень жаль.

Миссис Тилли повернулась к Делорм, словно надеясь услышать от женщины нечто более вразумительное.

– Зачем же было кому‑то убивать Морриса? Ведь он… ведь Моррис… такой покладистый… он же мухи не обидит. Вот марихуану он курит слишком уж много, это верно. И на работе никак не удержится, но с работой ведь сейчас трудно, знаете ли. А Моррис, он разборчивый. За что ни попадя не возьмется. Но он не драчун, нет. Не может это быть он. Должно быть, что‑то напутали… Убили не его, другого.

– Личность была установлена по записям у стоматолога, – сказала Делорм. – По зубному ряду. Ведь у вашего сына, кажется, был лишний резец?

Последовавшая затем пауза была краткой, а тишина – гробовой. Где‑то тикали часы: секунда, другая, третья. А затем тишину разорвал вопль миссис Тилли. Вопль был громкий, протяжный, издали его можно было принять за собачий вой. Она ловила ртом воздух, почти задыхалась, а потом издала новый вопль, показавшийся Кардиналу уже не таким пронзительным, но не потому, что вопль этот был тише, а потому, что в протяжный и горестный этот звук, казалось, вплелись все страдания рода человеческого.