Беспорядочной толпой вторглись другие образы. Супружеская пара средних лет на берегу. Сидят в шезлонгах. Из портативного холодильника выглядывает бутылка кока‑колы. Маленькое озеро, вода в нем такая темная, что кажется черной. Мама распрямляется, садится в шезлонг, щурясь, оглядывает озеро, высматривая фигурки детей. Потом темная зелень живой изгороди, запах лопухов, ее «шалаш», который она устроила в густых зарослях за домом. Сколько ей тогда было – восемь? девять?

Каток, который залил ей отец на заднем дворе. Как горят и побаливают подошвы ног, когда она снимает коньки на кухне! Деревья клонятся к земле, заваленные снегом, а небо над холмами – морозное и ясное.

Ее велосипед, ее собака, ее первое причастие. Уроки игры на фортепиано у монахинь. Балет. Отряд девочек‑скаутов. Побег из дома в двенадцатилетнем возрасте – какая‑то детская обида, которой хватило на трехчасовое опоздание к ужину. Образы мелькали и мелькали, и остановить их бег было невозможно.

«О, Терри! – воскликнула мать, когда она вернулась после побега. – Благодарение Господу, ты опять с нами!»

Теперь она вспомнила дом – вид из окна, железнодорожные пути, шпиль собора, платиново поблескивающий на солнце, и синева озера вдали. Она была здесь и раньше, она жила в Алгонкин‑Бей, она здесь не чужая, не призрак какой‑то. Сейчас она здесь не живет, а раньше жила. С мамой, папой и братом. А потом был Ванкувер.

Терри. Меня зовут Терри Тейт. Приехала из Ванкувера, Британская Колумбия, мне двадцать семь лет.

И опять шоссе, проносящиеся мимо деревья и тяжесть в груди. Она плачет, горько и безутешно. Она только что навещала брата. Своего братика. Ее младший брат в тюрьме, и она возвращается после их первого свидания.

– Кевин! – сказала она вслух. – Звать тебя – Кевин!

Она вспомнила его теперь. Они так близки, хотя давно уже живут порознь.

О Кевин, ты ранишь мне сердце, и я вечно надоедаю тебе нравоучениями, но я ведь так тебя люблю, я просто не могу позволить тебе гробить свою жизнь! Я вытащу тебя в Ванкувер, сколько бы ты ни брыкался, ни упирался. Я сделаю это, чего бы мне это ни стоило! Кевин. Кевин Тейт.

По ее щекам струились горячие слезы, но плакала она от радости.

Вытащив из ящика в тумбочке визитку доктора Пейли, она набрала его номер. Отозвался автоответчик – должно быть, на занятиях.

– Я знаю, кто я! – выпалила она. – Я знаю, кто я такая. Я вспомнила все! О, почему вас не оказалось дома, когда мне это так надо! Придите скорей ко мне, я все вам расскажу!

Она повесила трубку. Сердце бешено колотилось. Это как на сцене. И вот новое воспоминание: сладостный звук хлынувших аплодисментов накрывает ее с головой. Она отыграла роль фрекен Жюли в студенческом спектакле у Саймона Фрезера. Были и другие роли, но меньше этой.

Кухня ресторана, грохот тарелок, звяканье столовых приборов. И шеф, покрикивающий: «Давай, давай! Шевелись!»

– Я знаю, кто я! – вслух повторила она. Ей хотелось с кем‑нибудь поделиться этим, но никого рядом не было. Еще одна койка в палате была незанята. Она вылезла из постели, открыла шкаф. Почему бы ей не одеться по‑человечески? У нее же не рак, не при смерти же она находится!

Она натянула джинсы, надела зеленую футболку с длинными рукавами, ту самую, что была на ней, когда ее доставили в больницу.

Зеленый цвет футболки подчеркивал зелень ее глаз. По крайней мере, в хорошем вкусе мне не откажешь, подумала она и поймала себя на том, что думает о себе прежней, о Терри – личности, той, что была она до провала в памяти. А дни провала – может, то были часы? – все еще ускользали от нее.

Выйдя в холл, она прямиком направилась к конторке дежурной медсестры.

– Эй, эй! – раздалось за ее спиной.