– Да, наверно. Даже Кевин, который в мои колдовские способности не очень‑то верит.

– А хлопот он нам не доставит? Как считаешь?

– Кевин? – Рыжий Медведь глядел на озеро, на мелкие барашки волн. – Нет, с Кевином будет все в порядке.

– Потому что скажу, кто в этом смысле может представлять опасность. Это твой Зубастый или Клыкастый, как там его…

– Клык – просто безвредный наркоман. Разве он опасен?

Клегг взглянул на часы:

– Пора отправляться. К шести мне надо быть в отделении.

– Какую же опасность представляет собой Клык?

– Я не говорю, что он представляет опасность. Я только говорю, что он может ее представлять. Один мой осведомитель недавно сообщил мне кое‑что. Некто Нельсон Тиндалл. Человек не слишком надежный, но информатор не из худших. Среди наркоманов. Так вот, старина Нельсон донес мне, что Клык говорил ему, что их команда готовится провернуть на днях крупное дельце. И было это аккурат перед вашим озерным путешествием.

– Крупное дельце? – повторил Рыжий Медведь. – Ну и что в этих словах такого особенного? «Крупным дельцем» можно назвать что угодно.

– А как тебе «крупное дельце с викинг‑байкерами?

– С викинг‑байкерами? Твой шпик так сказал?

– Нет, по его словам, так сказал ему Клык.

– Это невозможно. Никто из них не знал, что речь идет о байкерах. И ясно им это стало лишь на озере, когда мы направились в сторону Френч‑Ривер.

– Нельсон мог что‑то и спутать. Я же и говорю, что этот несчастный олух – источник не самый надежный.

Рыжий Медведь выругался. Стащил очки и потер переносицу.

Над западным берегом сквозь облака пробилось солнце. Клегг опустил защитный козырек и тронулся с места.

– Приглядывай за парнем, – сказал Клегг, – вот тебе мой совет.

18

Кевин потянулся и закрыл глаза. Все утро он провел в хижине Рыжего Медведя, под неусыпным оком хозяина отмеряя и пакуя товар в пакетики мал мала меньше. Это была жуткая мука – находиться рядом с экстази и не иметь возможности его испробовать. Он даже некоторое время лелеял мысль запихать немного порошка в карман, но Рыжий Медведь был постоянно рядом: о чем‑то тихо говорил по телефону. Видно, заключал сделки.

Теперь Кевин лежал на своей койке, пытаясь сочинить стихи про Карен, свою последнюю пассию в Ванкувере. В Алгонкин‑Бей ему пока что с женщинами не везло, и он часто возвращался мыслью к Карен. Строго говоря, Карен не была его девушкой, и после одной ночи с Кевином она предпочла остаться с постоянным своим возлюбленным. Кевин вызвал в памяти ее образ. Этот рот, эти ласковые голубые глаза, шелковистые светлые волосы. К сожалению, его охватил порыв сладострастия – состояние не слишком творческое: похоть препятствует созданию хороших стихов. Он одну за другой перечеркнул с десяток начальных строк – каждая хуже предыдущей.

Открылась дверь, и в проеме обозначился Леон – темный силуэт на фоне яркого солнечного квадрата.

– Ты, типа, прошвырнуться не желаешь?

– Я работаю.

– Работаешь?

– Да, Леон. Работаю. Пишу. Некоторые, да будет тебе известно, считают это работой.

– О, прости, пожалуйста. Может, ты у нас, как Уильям, так его растак, Шекспир? Или Эрнест, мать его, Хемингуэй?

– Ты напускаешь мошек, Леон. Я только что прихлопнул последнюю, а ты новых напускаешь!

Леон вошел и прикрыл за собой дверь.

– Хорошо бы это был киносценарий. Вот это писанина хоть выгодная.

– Нет уж, – сказал Кевин и, захлопнув блокнот, поискал под кроватью ботинки.