Кадр первый. Солнце заливает лагерь, такое беспощадное, что Терри кажется – ей вот‑вот станет плохо. Она гуляет по усеянному мелкими камешками берегу и заходит туда, где уже, кажется, кончается лагерь. На обратном пути она сворачивает в заросли, и ее атакуют рои мошкары. Неожиданно она выходит к еще одной хижине, меньше других, с заложенным кирпичами единственным оконцем. На двери поблескивает медный замок. От хижины исходит зловоние, и Терри опять направляется к воде.

Кадр второй. Они с Кевином гуляют в городе. Они развлекаются вовсю – прошлись по Мэйн‑стрит, потом завернули на набережную. Побродили по пристани, посетили сельскую ярмарку. День такой чудесный, редкий день, ясный, солнечный, и Кевин совсем такой, как прежде, – забавный, озорной, не знающий наркотиков Кевин, мальчик, рядом с которым она росла. Он повез ее в разбитом «ниссане» – рыдван, который он гордо именует машиной. Они обогнули озеро и выехали обратно на шоссе. Хороший день растопил ледяную броню, в которой уже сколько дней пребывала Терри, и она вновь возрождается к проблеме его губительного пристрастия к наркотикам. Молчать она не может.

– Почему мы просто не бросим все и не уедем отсюда? – говорит она. – Сорваться и уехать обратно в Ванкувер! Ты говоришь, что тебе здесь хорошо, но я что‑то этого не вижу.

– Ах, Терри, не начинай ты опять! – досадливо говорит Кевин – мальчишка, которого обидели. – Мы так хорошо проводили время!

– Знаю. Вот я и хочу, чтобы ты продолжал в том же духе. Мне не улыбается однажды утром отправиться на похороны моего маленького братика!

– Слушай, перестань, а? Никакой я не маленький братик, понятно? Я не забыл, что после того, как умерли папа с мамой, ты заботилась обо мне, вроде как опекала. Когда мы очутились в другой семье, в другом городе, ты была, ничего не скажешь, на высоте. Но теперь‑то я не ребенок.

– Однако ты по‑прежнему мой брат. И я люблю тебя, хоть ты меня, может быть, уже и разлюбил.

– Я почти не прикасаюсь к наркотикам, Терри.

– Ты не работаешь, а значит, как я думаю, чтобы заплатить за них, занимаешься их сбытом. Подумай о том, что будет, когда тебя поймают. Знаешь, какой срок тебе дадут на этот раз?

– Я собираюсь оставаться здесь, лишь покуда не накоплю денег. А потом – давай бог ноги, уеду в Грецию или еще куда‑нибудь и буду только писать и валяться на солнышке.

Иногда это был Танжер, иногда Марракеш. Идею Греции, как она знала, он позаимствовал у Леонарда Коэна. Одно время он не расставался с толстым томом его биографии.

– Почему ты не хочешь честно признаться, что боишься Рыжего Медведя? Разве ты не видишь, как он опасен?

– Я не хочу касаться этой темы. Он вовсе не так плох, как тебе кажется.

– По‑моему, он сумасшедший.

– Я знаю к нему подход.

– С таким, как Рыжий Медведь, никакие подходы не помогут, Кевин. Ты видел его глаза? Они же мертвые, Кевин! В них ничего нет – сердца, во всяком случае. Нет жизни. Поэтому он и темных очков не снимает. Не хочет, чтобы видели эти его глаза!

Кевин взглянул поверх ее головы и притормозил, пропуская вперед грузовик.

– Послушай, Терри. Ты моя сестра. Ты не мать мне и не должна мне указывать, что мне делать, и чего не делать, и как строить свою жизнь!

– Единственное, чего я хочу, чтобы у тебя была эта жизнь, Кевин! Думаешь, для меня это такая радость – выслеживать тебя? Думаешь, мне очень приятно быть твоей не то компаньонкой, не то служанкой, не то уж не знаю кем? Я тоскую по работе, мне надо совершенствоваться в профессии, впереди у меня маячат два просмотра – ей‑богу, Кевин, есть дела более увлекательные, чем колесить по этой треклятой стране за тобой следом, пытаясь выдрать шприц у тебя из рук!

– За чем же дело стало, Терри? Действуй, пожалуйста! Возвращайся в Ванкувер, займись собой и оставь меня, в конце концов, в покое!

– Не могу я оставить тебя в покое! Ты погибнешь либо от передозировки, либо в какой‑нибудь идиотской ссоре с Рыжим Медведем и его дружками.