— Где⁈ — Она шагнула ко мне, глаза блеснули. — Откуда ты возьмешь деньги, Александр⁈ Скажи мне!

Я медленно поднялся, посмотрел на нее:

— Найду или договорюсь. Сделаю сам, если придется, но печь будет готова к завтрашнему утру.

Варя открыла рот, хотела возразить, но я поднял руку:

— Хватит. Это сработает, потому что должно сработать. Потому что у нас больше нет выбора.

Повисла тишина.

Маша осторожно подошла ближе, посмотрела на чертеж, потом на меня. Тихо спросила:

— Александр… а что мы будем готовить на этой печке?

Я присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Посмотрел в ее широко распахнутые глаза. Потом перевел взгляд на стол — на мешок муки, корнеплоды, кусок сала.

— То, что заставит всю ярмарку сбежаться к нам, — сказал я тихо, но так, чтобы услышали все. — То, от чего у людей потекут слюнки. То, чего они никогда в жизни не пробовали.

Маша моргнула:

— Из… из этого?

Я кивнул:

— Из этого.

Дети переглянулись. В их глазах читалось сомнение, страх, но и надежда. Хрупкая, как первый лед на луже. Варя стояла молча, сжав руки в кулаки.

Я встал, отряхнул ладони:

— А теперь за работу.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Угрюмый. Массивный, как медведь. Плечи широкие, заполнили весь дверной проем. Лицо хмурое, но не злое. За его спиной маячил Волк.

— Дядя Угрюмый! — тоненько пискнула Маша и бросилась к нему.

Угрюмый поймал ее одной рукой, легко поднял и посадил себе на плечо. Провел огромной ладонью по ее растрепанным волосам:

— Привет, малявка. Как спалось?

— Плохо, — честно призналась Маша, обхватив его голову руками. — Стража приходила. Все забрали.

Угрюмый поморщился. Осторожно снял девочку с плеча, поставил на пол:

— Знаю. Слышал. Иди к Варе, ладно? Мне с Александром поговорить надо.

Маша кивнула и отбежала к Варе.

Угрюмый вошел в кухню, оглядел припасы на столе, чертеж. Тяжело вздохнул. Подошел к столу, присел на лавку — та жалобно скрипнула под его весом.

— Ну что, Александр, — сказал он устало, потирая лицо ладонью. — Приехали, значит.

Я кивнул молча.

Он посмотрел на мешок муки, на горстку корнеплодов:

— Это все, что осталось?

— Пока да.

Угрюмый молчал. Потом покачал головой:

— Слушай… я понимаю, что ты упрямый, но, может, хватит? А? Ярмарку пропусти. Переждем. Я помогу — денег дам, людей подключу. Через месяц-другой все уляжется, и…

— Нет, — перебил я. — Я иду послезавтра.

Угрюмый поднял бровь:

— Куда идешь?

— На ярмарку.

Он уставился на меня. Потом на стол. Потом снова на меня:

— С… с этим? — Он ткнул пальцем в мешок муки.

— С этим.

Несколько секунд он просто смотрел на меня. Потом рассмеялся — коротко, без веселья:

— Ты совсем, да? Окончательно? — Он встал, подошел ко мне. — Александр, послушай. Я уважаю твою волю, правда, но это самоубийство. У Гильдии будет вкусная, дорогая еда из хороших продуктов, а у тебя — горсть репы. Тебя затопчут.

— Может быть, — согласился я спокойно. — Но я все равно иду.

Угрюмый смотрел на меня долго. Потом выдохнул и махнул рукой:

— Упрямый ублюдок. Ладно. Твое дело.

Он отошел к окну, постоял. Потом развернулся. Лицо стало жестким:

— Знаешь, что меня бесит больше всего в приходе стражи? — Голос стал тише, злее. — Меня бесит, что они устроили это на МОЕЙ территории. В Слободке. Привели стражу, разгромили дом, запугали детей.