Он сжал кулаки:

— Кто-то слил им все. Про твои заказы у мастеров и кухню передвижную. Кто-то из наших.

Волк за его спиной молчал, но глаза сузились.

— Я найду эту крысу, — процедил Угрюмый. — И когда найду… Гильдия пожалеет, что сунулась сюда.

Он направился к двери. На пороге остановился, обернулся:

— Ты точно идешь?

— Точно.

Угрюмый усмехнулся. В его глазах мелькнуло уважение:

— Ну, удачи тогда, безумец. Если выживешь — приходи. Расскажешь, как оно было.

Он вышел. Волк последовал за ним. Дверь закрылась.

Вечер опускался на город медленно, окрашивая небо в темно-синий цвет. Первые звезды проступили сквозь облака. Мороз крепчал — щипал щеки, пробирался под одежду.

Я накинул тулуп, застегнул на груди и вышел из дома. Матвей вскочил с лавки:

— Александр, подожди! Я с тобой!

Я покачал головой:

— Оставайся. Присмотри за детьми, ужин приготовь.

Матвей хотел было возразить, но я положил руку ему на плечо:

— Я вернусь быстро. Обещаю.

Он неохотно кивнул.

Узкие улицы Слободки были почти пусты. Снег скрипел под ногами — жесткий, промерзший. Фонари горели редко — один на три дома, не больше. Тусклый свет едва пробивался сквозь закопченное стекло. Холодный ветер свистел между домов. Где-то вдалеке лаяла собака. Из окон домов пробивался свет — теплый, уютный. Пахло дымом из печных труб, вареной капустой, печеным хлебом.

Кузница Сидора была на краю Слободки, почти у самой границы с Ремесленным кварталом. Старое приземистое здание из серого камня. Из трубы валил густой дым. Дверь была распахнута настежь, несмотря на мороз. Я переступил порог — жара ударила в лицо, как волна. Внутри пылал горн, языки пламени плясали, отбрасывая прыгающие тени на закопченные стены. Пахло раскаленным железом, углем, потом.

Сидор стоял у наковальни спиной ко мне. Массивный, широкоплечий, в кожаном фартуке, перепачканном сажей. Молот взлетал и падал — мерно, ритмично. Удар. Еще удар. Искры брызгали во все стороны. Он бил по раскаленной полосе железа, придавая ей нужную форму. Металл краснел, сгибался под ударами. Я подождал, пока он закончит, потом кашлянул.

Сидор обернулся. Увидел меня — поднял бровь, опустил молот на наковальню:

— Александр? — Он вытер лоб тыльной стороной ладони, размазав копоть. — Не ожидал тебя увидеть. Думал, после вчерашнего ты сиднем будешь сидеть.

— Слышал, значит, — сказал я.

Он хмыкнул:

— Вся Слободка слышала. Стража нагрянула, все вынесли подчистую. — Он нахмурился. — Жаровню тоже забрали?

— И жаровню.

Сидор выругался сочно, швырнул щипцы на верстак:

— Сволочи. Хорошая вещь была, я старался. — Он покачал головой. — Ну что теперь? Ярмарки, значит, не будет?

— Будет, — твердо сказал я. — Но мне нужна твоя помощь. Еще раз.

Сидор прищурился, подозрительно:

— Помощь? Какая еще помощь? У тебя вообще деньги остались?

— Остались, — ответил я и достал из кармана сложенный листок бумаги. Развернул, протянул ему.

Сидор взял, поднес к свету горна. На листке был грубый набросок — труба, примерно метр длиной, с отверстиями внизу.

Он изучал чертеж, хмурясь:

— Труба? Железная?

— Да. Метр в длину с ладонь шириной. Вот здесь, внизу, нужны отверстия для воздуха. — Я указал на рисунок. — Четыре-пять штук, по кругу.

Сидор почесал бороду, оставив на ней черный след:

— А это для чего, если не секрет?

— Для печи.

Он поднял голову, непонимающе:

— Для печи? Какой еще печи?

— Драконий Горн, — сказал я.