Он покосился на корзину, потом перевёл взгляд на меня. Лицо закрытое, неприветливое, совсем не такое как раньше. Никакой улыбки, никакого тепла. Как будто я ему чужой.

— Нет, — буркнул он коротко. — Не хочу.

— Василий, да что случилось-то? — я шагнул ближе, недоумевая. — Вчера же всё было нормально. Ты сам говорил…

— Слышал я, что про твои пирожки говорят, — перебил он резко, всё ещё не глядя мне в глаза. — По всему кварталу уже слухи ходят. Извини, но лучше я у других куплю.

— Какие слухи? — я почувствовал как напрягается спина. — Что именно говорят?

Он помялся, переминаясь с ноги на ногу, явно не желая продолжать разговор:

— Да разное… Что мясо у тебя несвежее. Что с мукой что-то не то. Я не знаю, правда это или нет, но… — он наконец посмотрел на меня, быстро, и тут же отвёл взгляд, — лучше перестраховаться. У меня семья, дети. Не хочу чтобы они отравились. Извини.

Развернулся и быстро зашагал прочь, почти убегая от меня.

Я стоял, смотрел ему вслед, чувствуя как холодеет внутри.

Семья. Дети. Не хочет рисковать.

Мимо прошла пожилая женщина в потёртом тёплом платке, за руку вела внучку лет шести — девочку в тёплом тулупчике. Девочка вертела головой по сторонам, разглядывала всё вокруг с детским любопытством.

— Бабушка, смотри! — она вдруг дёрнула старуху за рукав, показывая на мою корзину. — Пирожки! Горячие! Купи мне, пожалуйста! Я есть хочу!

Старуха резко, почти грубо дёрнула внучку за руку, оттаскивая её от меня:

— Не подходи туда! — голос громкий, резкий, испуганный даже. — Не видишь разве — у этого торговца отрава! Говорят по всему городу, что люди травятся его пирожками! Сын кузнеца Петра вчера объелся, так три дня пластом лежал, живот скрутило так что аж стонал!

— Но бабушка… — начала было девочка.

— Молчать! — старуха потащила её дальше, почти волоком. — Ещё заболеешь по моей глупости! И не смотри туда!

Они прошли мимо быстрым шагом. Девочка обернулась через плечо, посмотрела на меня и на пирожки с грустью и недоумением — явно не понимая почему нельзя.

Я сжал кулаки. Всё ложь, грязная ложь.

Ещё несколько человек прошли мимо — двое подмастерьев в кожаных передниках, торговец с тележкой, женщина средних лет с корзиной. И я слышал обрывки их разговоров, которые они даже не старались скрывать:

«…видишь, это тот самый торговец, про которого говорят…»

«…да, слышал, тухлятина у него, говорят, мясо уже с душком…»

«…мука у него с жучком, соседка Матрёна предупреждала, сама видела…»

«…не бери ни в коем случае, отравишься, потом лечиться замучаешься…»

Шёпот. Ядовитый, липкий, противный шёпот, который обволакивал меня со всех сторон как туман. Слова долетали отовсюду — справа, слева, сзади, из толпы. Невозможно было понять кто именно говорит, но слова звучали постоянно, без перерыва.

Я стоял посреди площади между кузницами, окружённый этим бесконечным шёпотом — и вдруг почувствовал себя прокажённым. Изгоем. Больным, от которого все шарахаются. Тем, к кому боятся подходить, с кем боятся говорить.

Боец Угрюмого стоял в паре шагов от меня, прислонившись спиной к тёплой стене кузницы. Молчал, наблюдал, но я видел краем глаза как напряглись его широкие плечи под плащом, как рука инстинктивно легла на рукоять длинного ножа за поясом. Он чувствовал опасность. Невидимую, но реальную.

Прошло ещё минут пять. Мимо прошло человек двадцать. Никто не подошёл. Никто даже не замедлил шаг и тут из узкого переулка слева, между двумя домами, появилась фигура.