— Царапина⁈ — Варя отвесила мне подзатыльник. Несильно, но обидно. — Сядь!

— Варь, некогда…

— Сядь, я сказала!

Я сел. Спорить с ней в таком состоянии — себе дороже.

Варя метнулась к полке, загремела горшками. Вернулась с плошкой гусиного жира и чистой тряпицей.

— Руку давай.

— Да не надо…

— Руку!

Я протянул руку. Варя зачерпнула жир, начала осторожно мазать ожог. Пальцы у неё дрожали.

— Я тут всю ночь с ума схожу, — бормотала она, не поднимая глаз. — Дети в окно пялятся, зарево на полнеба, а потом прибегает соседский Митька, орёт: «Повар на леса полез, балку рубит!» Я чуть не померла на месте.

— Не помирай. Кто детей кормить будет?

— Шутки у него. — Варя шмыгнула носом, обмотала руку тряпицей. — Вот так. Завтра перевяжу заново.

Она отвернулась, убирая плошку. Плечи всё ещё дрожали.

— Не сгорел же, — сказал я мягче. — Живой, целый. Почти.

— Почти он. — Варя вытерла лицо рукавом, повернулась ко мне. Глаза красные, под ними тени. Явно не спала. — Что там? Сильно погорело?

— Леса сгорели. Стены закоптились, но дом стоит. И вывеску Лука привёз. Повесили уже.

— Вывеску? — Варя моргнула. — Это ту, с драконом?

— Её. Красивая, зараза. Сама увидишь.

Я встал, прошёл в угол, где стояла кадка под чистой тряпицей. Приподнял край, заглянул — и улыбнулся.

Тесто поднялось идеально. Пышное, воздушное, с мелкими пузырьками. Медленная расстойка сделала своё дело.

— Помоги донести.

— Куда?

— В «Веверин». Там народу — три десятка, все голодные. Всю ночь воду таскали, теперь падают с ног.

Варя кивнула. Пока она заворачивала кадку в тряпки, я полез в свой сундук.

На дне, под мешочками с перцем, лежал свёрток из промасленной ткани. В свертке лежала Огненная душица.

Я набрал её ещё в те времена, когда жил в крепости и бродил по окрестным лесам. Эта травка росла на солнечном склоне, между камней. Листья у не были мелкие, жёсткие, с красноватым отливом. На вкус — как обычный чабрец, только с горчинкой.

А вот если бросить в горячее масло…

Я усмехнулся. Первый раз добавил щепотку в жаркое — и полночи не спал. Сердце колотилось, голова работала как часы. Потом разобрался: жар и масло превращают эту траву в стимулятор. Снимает усталость, возвращает силы.

То, что нужно.

— Сыр возьми, — сказал я. — Рассольный, в погребе. Весь, что есть.

Варя глянула на меня, хотела спросить — но передумала. Спустилась, вернулась с двумя головками.

Я собрал остальное: чеснок, масло, шмат копчёного бекона. Взвалил кадку на плечо.

— Дети проснутся — пусть дома сидят.

— Уже наказала старшим, — ответила Варя. Подхватила свёртки, толкнула дверь плечом.

На улице солнце било в глаза. Воздух пах дымом.

— Что готовить-то будешь? — не выдержала она, когда мы вышли со двора.

— Скоро увидишь, — я улыбнулся и подмигнул.

Пока меня не было, народ времени не терял.

Мусор с пола сгребли в угол, лужи вытерли тряпками, столы оттащили от стен и расставили по залу. Не идеально, но уже похоже на трактир, а не на пожарище.

Теперь люди сидели за этими столами и отдыхали. Бык уронил голову на скрещенные руки и похрапывал. Волк сидел рядом, привалившись к его плечу, и смотрел в одну точку пустым взглядом. Угрюмый устроился во главе дальнего стола, подпирая кулаком щёку, и веки его то и дело съезжали вниз.